Андрей Мальгин (avmalgin) wrote,
Андрей Мальгин
avmalgin

Как меня выслали из Польши (часть 2)

Начало - тут.

В один прекрасный день в конце апреля (напомню: 1980-го года) нас с Бродовским пригласил к себе Михаил Дмитриевич Юферев и говорит: «Мне пришло сообщение с вашего факультета. В связи с олимпиадой у вас передвинули сроки летней сессии, и вы должны сдавать ее в мае. Кроме того, вы должны сдать все хвосты, декан на вас жалуется. Так что собирайтесь и – вперед».

Тут надо пояснить, что уезжавших учиться за границу студентов оставляли в их родном вузе на заочном отделении. Таким образом, они получали сразу два диплома – заграничный и свой, отечественный. При этом мы пользовались всякими поблажками. Сдавали экзамены на заочном не тогда, когда у них была официальная сессия, а по мере возможности, когда были в Союзе. Нам просто выдавали экзаменационную ведомость, и мы сами рыскали в поисках нужного преподавателя. Так что то, что нам сказал Юферев, нас сильно удивило. О чем мы ему и сказали. Примерно в таких выражениях: «Не берите в голову, Михаил Дмитриевич. Для нас главное тут сессию сдать, а уж там мы сами как-нибудь разберемся». – «Но мне пришла телеграмма от вашего декана, требует, чтобы вы немедленно явились на сессию».

Удивившись непонятной настойчивости Засурского, которому всегда было на нас начхать, мы для него были как бы отрезанным ломтем, мы вышли из посольства и из ближайшего телефона-автомата позвонили на факультет.

Кстати, это сейчас кажется нормальным делом – выйти и позвонить из автомата в другой город или даже в чужую страну. А в советское время то, что из Варшавы из любой телефонной будки можно было позвонить практически в любую точку мира, казалось нам чем-то фантастическим. В Москве-то все было организовано совсем иначе. Даже с квартирных телефонов нельзя было напрямую соединиться с заграницей, требовалось разговор – «заказывать» (о чем, кстати, есть замечательно точная песня Высоцкого). Разговора иногда приходилось ждать часами, но не потому, что в отсталой стране не было такой технической возможности, возможность как раз была, - просто оперативность соединения зависела от загруженности подслушивателей. Потому что все разговоры с заграницей подслушивались кем надо. Все до единого. А число ушей, выделенных для этого, было ограниченным. Вот и создавали из желающих позвонить очередь. Освобождалось ухо – соединяли.

Короче, Бродовский набрал номер нашей зав. учебной частью Валентины Тимофеевны Рыбаковой. У них были особые отношения. Валентине Тимофеевне он не забывал, появляясь каждый раз на факультете, привозить то губную помаду, то коробку польских конфет с ликером, поэтому она была к нему чрезвычайно расположена. «Что за чушь, - сказала Тимофеевна. - Сроки сессии действительно передвинули на месяц раньше, но для дневного отделения. Чтобы иногородние студенты пораньше уехали из олимпийской Москвы. Заочникам, наоборот, велено приехать в сентябре. А на вас вообще все это не распространяется. Когда хотите, тогда и приезжайте».

Разумеется, мы тут же вернулись к Юфереву и пересказали то, что услышали. «Странно, - сказал Юферев, - наверное, какая-то путаница». Поразительно, но эта путаница нас совершенно не встревожила.

У нас своих дел было по горло, нам было не до московской предолимпийской лихорадки. Вот-вот должны были начаться гастроли театра на Таганке и мы ломали голову, где достать билеты на «Гамлета» и «Доброго человека из Сезуана». Сами гастроли были под вопросом, ходили слухи, что Высоцкий тяжело болен и все будет отменено, однако билеты были распроданы на корню. Кроме того, накануне майских праздников было задумано мощное мероприятие. Так как нас постоянно приглашали на свои вечеринки другие иностранные студенты - то чехи, то палестинцы, то еще кто, - мы решили ответить и в Доме советской науки и культуры (где работал упомянутый выше Витя Рунов) собрать представителей разных студенческих землячеств. Старшие товарищи выделили неслабый бюджет, мы арендовали ресторан в подвальном этаже этого Дома, закупили в посольском магазине немыслимое количество советской водки, икры и прочих разносолов и занимались рассылкой приглашений.
Тем не менее Юферев позвонил еще раз. И снова вызвал к себе нас с Бродовским. На этот раз он сообщил следующее: в Москве, как известно, Олимпиада, все стоят на ушах, переводчиков не хватает, вас приглашают быть переводчиками на огромную совершенно зарплату, езжайте немедленно, пока есть вакансии. «Вылетайте завтрашним самолетом», - посоветовал Юферев. Даже не советуясь друг с другом, мы почти хором ответили ему, что, мол, благодарим за доверие, Олимпиада – огромное достижение партии и правительства, но если требуется наше немедленное присутствие, мы вынуждены отказаться, так как в Варшаве у нас есть дела и поважнее. Юферев осведомился, что за дела. Мы объяснили. Он куда-то позвонил и нам принесли два билета на «Доброго человека». «Тут Высоцкого заменили, - объяснил он нам. – А вот «Гамлета» пришлось снять». Мы не могли ему не поверить, - все-таки он был советником по культуре. Правда, тут же он взял с нас слово, что после Таганки мы все-таки отправимся в Москву.

Тут как раз и вечеринка в ДСНК подоспела. Все прошло на высшем уровне. Бродовский познакомился там с немецкой студенткой с филфака, увез ее к себе на ночь в общежитие. Позже она стала его женой и матерью его троих детей, но тогда это еще не предполагалось. Два года назад мы с ним и с нашими женами вчетвером посетили после четвертьвекового перерыва Варшаву, о чем я писал в своем ЖЖ. Правда, я не написал, что мы пришли туда, где он со своей Розой познакомился – в бывший Дом советской науки и культуры на улице Фоксале. Конечно, такого учреждения с таким названием уже не существует, однако дом, по всей видимости, все-таки остался в российской собственности: все заброшено, окна выставлены, стены расписаны граффити, мебель, похоже, растащили, а сквозь крышу пробивается деревце.

Итак, у Саши Бродовского появилась еще одна причина не торопиться в Союз, - у него вспыхнула любовь. У меня же весь май был расписан наперед: записи на радио, поездка в Катовице к Юзефу Скшеку из группы SBB (с заездом в Краков к приятелям), поджимали сроки какой-то очередной переводческой халтуры, и, наконец, именно в мае я должен был защищать курсовую работу под названием «Сравнительный анализ конституций союзных республик». Немного успокаивало то, что по заказу профессора, руководителя моей курсовой, я привез еще зимой из Москвы дачный насос «Малютка» и следовательно он должен был отнестись ко мне снисходительно. Но когда я брал эту тему, я сами конституции еще не видел и не представлял, с какой гигантской проблемой столкнусь. Книга под названием «Конституции республик СССР» нашлась в посольской библиотеке, но когда я ее открыл, то с ужасом обнаружил, что все 15 конституций были абсолютно одинаковы, вплоть до последней запятой. Отличались только названия республик, а все остальное, даже нумерация статей, повторялось! Как из этого высосать сравнительный анализ, я не знал.

В театре, в антракте, мы встретили прохаживавшихся по фойе Юферева с женой. Завидев нас, он бросился в нашу сторону. Мы не успели унести ноги. «Вы завтра улетаете?» - «Нет». – «Почему?» - «Билетов не было. И вообще мы не летаем самолетом. Только поездом ездим». – «Почему?» - «Книг много везем». – «Когда едете?» - «Еще не решили». Тут Юферев отзывает меня в сторону: «Скажу тебе по секрету: вас с Бродовским как носителей языка приглашают поработать на КГБ. Сейчас надо в Москве заполнить анкеты, сфотографироваться, пройти пару собеседований, делов-то максимум на три дня, потом вернетесь сюда и занимайтесь вплоть до лета своими проблемами. А на Олимпиаде будет очень ответственная работа. Сами понимаете, кадров не хватает».

И опять мы ничего не заподозрили. Что ж, КГБ так КГБ, тут, похоже, не отвертишься. Оставив Бродовского в объятьях страсти, я решил по-быстрому сделать свои краковско-катовицкие дела. Рано утром был на вокзале, чтобы ехать в Краков. И что за черт: встречаю там Юферева. Как будто поджидает меня. Говорит: «Как тебе не стыдно. Я думал, мы вчера обо всем договорились».

Тут, похоже, я несколько забуксовал в своем повествовании, поэтому опущу подробности, но, короче, Юферев за нами бегал еще дней десять и, наконец, мы уехали. Да, чуть не забыл: на перроне нам махал ручкой Рунов. Тоже якобы случайная встреча.

Инструкцию нам Юферев дал одну: приехав в Москву, немедленно явиться в Минвуз. Мы действительно с утра позвонили Аргуну, который назначил нам прийти к двум. Чтобы чем-то себя занять, мы поехали на факультет. Хотелось разобраться, куда там передвигают сессию и о каких таких хвостах бредил Юферев. «Минуточку, - сказала нам Тимофеевна. – Сейчас посмотрим в ваших личных делах…» И она открыл шкаф с личными делами. «Что за черт, твоего, Саша дела нет. И твоего тоже. Ничего не понимаю. Кто-то унес ваши дела. Хм. Хм. Зайдите после обеда, я разберусь». Мы понимающе переглянулись: версия о КГБ подтверждалась.

Аргун встретил нас поначалу радушно, спросил, как продвигается учеба, какая погода в Варшаве и так далее, и между делом говорит: «А покажите-ка ваши паспорта. Что там у вас с визами?» (для нынешнего поколения объясняю, что тогда никаких въездных виз в соцстраны не существовало, зато существовали – ВЫЕЗДНЫЕ – которые выдавал ОВИР, и все наши паспорта были испещрены этими выездными визами, проще говоря разрешениями пересечь границу). Мы передали ему наши загранпаспорта. В тот же миг Аргун, не раскрывая их, зашвырнул к себе в сейф и повернул ключ в замке. Мне показалось даже, что он облегченно вздохнул: «Уф». Мы застыли. «У вас на журфаке хвосты. Следует их срочно сдать. Сдадите, принесете справку с факультета, после чего сможете вернуться в Польшу. Паспорта для гарантии полежат у меня» - с чрезвычайно серьезным видом сказал он нам.

То, что Аргун идиот, мы убедились еще в Варшаве. Произошедшее мы объяснили исключительно этим обстоятельством. Да-да, даже после такого фокуса мы еще ни о чем не подозревали.

В несколько взвинченном состоянии мы вернулись к Тимофеевне, попросили немедленно выписать нам справку о том, что все экзамены и зачеты мы сдали вовремя. Обескураженная Тимофеевна посоветовала зайти к Засурскому. Войдя в приемную к декану, мы увидели, что там, как всегда, сидит очередь. Мы стали ждать. В какой-то момент дверь приотворилась, оттуда высунулся Ясен Николаевич, но, увидев нас, тут же дверь захлопнул. Посетителей он принимал с дикой скоростью. До нас очередь все не доходила. Наконец, приемная опустела. У секретарши зазвонил телефон. Она сняла трубку: «Да, они еще здесь». Повесила. Нам: «Ясен Николаевич просил вас зайти на той неделе». Ничего себе. Объясняем, что мы не уйдем, пока с ним не переговорим. Вопрос срочный. Через полчаса снова он ей звонит, осведомляется, не ушли ли мы. Она ему: нет, не ушли. Я знал, что в туалет Ясен ходит в общий, на этаже, своего у него в кабинете нет. Так что надежда дождаться, когда он высунет нос, была. Вряд ли у него есть там горшок.

Так оно и вышло. Засурский пулей, делая вид, что нас не замечает, вылетел из кабинета. Мы сопроводили его до туалета, опасаясь, что в кабинет он уже не вернется. Наконец, аудиенция состоялась. Прячась в своем кабинете, как за баррикадами, за стопками, точнее горами книг, сваленных прямо на полу, Засурский выдавил из себя следующее: принято решение досрочно прервать наше обучение за границей. Почему? За недостойное поведение. В чем оно выражалось? Он не в курсе. Можем ли мы вернуться в Варшаву хотя бы за личными вещами? Нет, не можете. Значит ли это, что мы теперь с заочного снова возвращаемся на дневное? Нет, не значит. Но нас же возьмут в армию. Ничего страшного –не вы первые, не вы последние, вернетесь настоящими мужчинами. Вот прямо так и сказал. Ему вот сегодня письмо пришло от одного отчисленного (и он в качестве доказательства потряс какой-то бумажкой), парень пишет, что доволен службой, передает привет преподавателям… Ну и так далее.

Мир перевернулся. Мы уехали на три дня. Все, что, как говорится, нажито непосильным трудом, осталось в Варшаве, ключ от комнаты в общежитии в кармане, но как им воспользоваться? На руках обратные билеты до Варшавы. Там недоделанные дела, лекции и семинары, на которых нас ждут, у Бродовского вдобавок любимая девушка, у меня – неполученные гонорары. А насчет армии это он зря сказал. В 1980-м году в основном новобранцев посылали в Афганистан, и многие оттуда возвращались в цинковых гробах. Перспектива не из приятных. И потом: за что нас все-таки наказали? Это тоже хотелось бы знать. Из всех студентов – мы были лучшими, без сучка без задоринки, отличники, общественники и прочее и прочее.

Расссуждая таким образом, в каком-то тумане мы двигались куда глаза глядят. Ноги принесли нас в ресторан «Славянский базар» на улице 25-летия Октября (сейчас она называется Никольская) . Мы вспомнили, что не обедали. Должен сказать, что наш обед продолжался часов восемь, вплоть до закрытия заведения. Потом я прочитал, что именно в «Славянском базаре» состоялся исторический многочасовой обед Станиславского и Немировича-Данченко, во время которого они решили создать МХАТ. Тема нашей беседы была далека от проблем искусства. Как дальше жить? Что предпринять? И главное: как сказать родителям?

Окончание следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments