May 10th, 2009

avmalgin

Ветеран

История от natamoore:

Лет 10 назад у нашего дедушки московские врачи обнаружили пузырь с жидкостью вокруг сердца. Откачали, но жидкость появлялась снова и зажимала сердце. Врачи развели руками – медицина в его случае была бессильна. Его выписали из больницы и отправили домой. 80 лет. Пора и честь знать. Он лег в постель и больше не вставал. Мы в это время уже работали в Америке.
- Дедушка умрет, что будет с бабушкой? У нее кроме нас никого нет, - сказала я мужу.
И мы решили их перевезти в Америку. Собственно мы звали их раньше, но дед был ни в какую, обвиняя нас в предательстве Родины. А тут у него не было выбора. Или помереть как герою, или поехать в ненавистную Америку и лечь под нож хирурга.

И тут оказалось, что дедушке повезло с национальностью. Обычно, национальность мешала – Госпремию не дали потому, что уже одному еврею дали, а два еврея – это сговор. На корпункт не отправили, потому что мог убечь. А чего тогда не убег в 44, когда прошел с армией всю Европу?
В 1953 году уволили со студии ЦСДФ, где он работал с 1941 года в качестве фронтового оператора и куда потом в 1945 вернулся после подписании капитуляции в Германии, а в сентябре – в Японии.
Разгоралось «дело врачей», медленно и верно перетекающее в Холокост с советским акцентом. Власти нашли очередного врага народа, от которого этот народ надо было очистить.

А поскольку в кино тогда работали, в основном, люди определенной национальности и уволить всех не представлялось возможным, деда сослали не куда-нибудь, а в Латвию. И хотя вскоре политическая ситуция поменялась, он прижился в Риге и стал почти что основоположником латвийского документального кино, получив свободу, относительно сытую и беззаботную жизнь, Дом творчества и Рижское взморье, а также почести в виде звания заслуженного деятеля Латвийской ССР.

В таком виде он вернулся в Москву, к жене и сыну, которому уже было 17 лет, в квартиру на Гоголевском бульваре, где родился в собственном доме своих родителей в революционном 1918 году. Дом, как водится, национализировали, и им достались две комнаты с 24-ми соседями. Ну это другая история.

И вот спустя почти пол-века, когда московские врачи отказались его лечить, национальность неожиданно помогла. И вместе с бабушкой – семиреченской казачкой, он полетел в эмиграцию в сопровождение врача, которого оплатили американцы.
Деда положили в госпиталь, разрезали пузырь, накачали сердце и отпустили с миром. Закаленный во время войны, дед не привык сдаваться, потихоньку встал на ноги и через короткое время уже стал самостоятельно гулять по берегу Атлантического океана. Купил синие джинсы, голубую джинсовую рубаху, загорел, обветрился и стал похож на американского ковбоя. На стену повесил американский флаг, как раз напротив иконы Николая-угодника, которую с собой привезла бабушка из Москвы, и они вместе молились каждый своему богу.

Теперь он стал патриотом Америки и благославлял эту страну за то, что она обеспечила ему благополучную старость.

Но каждый год в мае он летал в Москву. Потому что день Победы был для него священный праздник. Покруче, чем для бабушки Пасха.

Год назад ему исполнилось 90 лет, он уже начал ходить с палочкой, хотя по-прежнему был бодр и весел. Закончил «Воспоминания фронтового кинооператора» и начал писать вторую книгу о своих встречах со знаменитостями.

В мае 2008 года, он, как обычно, прилетел в Москву, чтобы встретиться с друзьями и отметить День Победы.

Утром, 9 мая, пока бабушка спала, он вышел на Проспект Мира, чтобы купить газету. Было мокро. Он подскользнулся и упал.

Шли люди. Дедушка лежал на тротуаре в синих любимых джинсах и голубой рубашке. Люди спешили по своим делам и не обращали внимание на старика, валяющегося на улице, как мешок с мусором. Он пролежал на улице 3 часа, пока одна спешащая женщина не позвонила домой своему сыну и не позвала на помощь. Тот пришел, помог деду подняться и отвел домой.

Вечером дедушку вынесли в кресле на сцену Дома кино, и военный оркестр преклонил колени. Дедушка был счастлив, а потом его отвезли в больницу.

Утром бабушка навестила его, он лежал в коридоре, у него началось воспаление легких. И опять врачи сурово посмотрели на бабушку: - «90 лет. Пора и честь знать!»
Она позвонила в Союз кинематографистов и тогда в больнице забегали.

Дед умер через неделю.

Живя последние годы в Америке,он свято верил, что достойная старость ему положена как участнику Второй мировой войны.
avmalgin

Варианты

Белая Армия, черный Барон

Музыка: Самуил Покрасс Слова: П. Григорьев

Первоначальный текст


Белая армия,чёрный барон
Снова готовят нам царский трон,
Но от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней.

Припев:

Так пусть же Красная
Сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
С отрядом флотских
Товарищ Троцкий
Нас поведет на смертный бой!

Красная Армия, марш, марш вперёд!
Реввоенсовет нас в бой зовёт.
Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней!

Припев.

Мы раздуваем пожар мировой,
Церкви и тюрьмы сравняем с землёй.
Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней!

1920

В 1927 году припев был заменен на следующий:

Так пусть же Красная
Сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
И все должны мы
Неудержимо
Идти в последний смертный бой!

Три следующих куплета пелись также
и отдельно, как самостоятельная песня :


Красная Армия - кованый меч
Право трудящихся должен стеречь,
Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней !

Припев: За дело правое
Кипучей лавою
Сольёмся мы в единый стан -
непобедимый,
несокрушимый
союз рабочих и крестьян!

Бедный китаец, несчастный индус
Смотрят с надеждой на наш союз ,
Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней!

Припев.

Мы охраняем рабочий класс,
Кто же посмеет идти против нас!
Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней !

В 1941 году Петр Белый дописал следующее:

Всем нам свобода и честь дорога,
Красная армия – марш на врага;
Ведь от тайги до британских морей
Красная армия всех сильней.

Припев:

Так пусть же красная сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
И все должны мы неудержимо
Идти за родину на бой!

Свору фашистов развеем, как дым,
Сталин ведет нас – и мы победим!
Ведь от тайги до британских морей
Красная армия всех сильней.

Припев.

При этом слово "церкви" в третьем куплете было заменено почему-то на "банки" (и в таком виде исполняется до сих пор)
avmalgin

Love story

После обеда лег поспать. Перед сном, думаю, полистаю письма Э.-М.Ремарка Марлен Дитрих. Но - зачитался. Не смог оторваться и не заснул, естественно.
Лет пять назад эти письма были напечатана в "Вестнике Европы". Потом, оказывается, вышли отдельной книгой. Я как-то ее пропустил, а сейчас она попалась.
И как жаль, что нет второй необходимой части - писем самой Дитрих.

Марлен Дитрих в Беверли Хиллз, Норт Кресчент Драйв.

Милая, любимая, как подумаешь, что ты, может быть, не получишь это письмо, – потому что ты уже уехала, потому что ты уже в пути... разве можно в это поверить?

Иногда я на это более не способен, ибо тьма вокруг сгущается, а запах пороха становится ощутимее, и иногда по ночам из-за горизонта слышатся глухие раскаты...

Иногда все это немножко напоминает последний отпуск, – эти неестественно отлетающие дни с последним надеванием солдатских ранцев и беззвучным спуском по каменным ступеням в утренних сумерках...

Это вовсе не страх, любимая. От страха мы все давно отвыкли. И это ни в коем случае не неутолимая жажда и ни в коем случае не печаль. Ведь мы ко всему с такой ужасающей естественностью привыкли! Пожалуй, это, скорее, удивление: приподняли голову и удивились, что все еще не разрушено, что оно еще не убито, что оно еще существует, в дальней дали, правда, но светясь, блестя и переливаясь, как северное сияние тысячи обещаний...

У нас опять мало тепла в наших сердцах для самих себя, у нас, детей смутных времен, столь мало веры в себя, – чересчур много храбрости и чересчур мало надежды, и все мы всего лишь бедные маленькие солдаты, марширующие и марширующие и не знающие, что есть еще помимо маршей...

Глупые маленькие солдаты жизни, дети смутных времен, которым иногда по ночам снится некий сон...

Не грусти оттого, что я пишу тебе такое, – я не хочу, чтобы ты грустила, – тебе это чувство знакомо с избытком. Я тоже не буду, я никогда не грущу. Мне слишком много известно о конечном исходе, чтобы грустить.

Мне известно также, чего стоит протянуть руки, – глядя на цветущие магнолии в старой ханской вазе и будучи в состоянии подарить ребенку шоколад, – и сразу взять твое испанское шерстяное одеяло и укрыться им перед сном, держа в руке твою маленькую статуэтку св. Христофора; она была при мне, когда моя машина перелетела через придорожный снежный вал...

Самая терпимая изо всех разновидностей тоски – спать под твоим одеялом...
Collapse )