December 7th, 2012

avmalgin

Без обиняков

Сообщение ИТАР-ТАСС:

"В четверг примерно в 21:30 на улице Линия Октябрьской железной дороги у дома N 10 старший лейтенант полиции, оперативный дежурный Центра телеавтоматического управления движением автотранспорта столичного Управления ГИБДД в свободное от службы время, в гражданской одежде, на личной автомашине не справился с управлением на скользкой дороге и совершил столкновение с четырьмя припаркованными на дороге автомашинами без людей".

Посмотрите, сколько отмазок в нескольких строчках:

в свободное от службы время,
в гражданской одежде,
на личной автомашине,
не справился с управлением,
в машинах не было людей.

То ли дело газета "Труд", которая о том же самом происшествии уже в заголовке сказала всю правду:

Снимок экрана 2012-12-07 в 0.44.59
avmalgin

Старков. Часть первая



Мы были знакомы со Старковым с таких незапамятных времен, что пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить обстоятельства нашего знакомства. Но, кажется, я вспомнил. Начну, как всегда, издалека.

На днях я тут рассказывал о кинорежиссере Аскольдове. После того как меня в 1980 году выслали из Польши, он немного принимал участие в моей судьбе. И, в частности, познакомил со своим бывшим соседом (с которым он жил на Профсоюзной) Анатолием Туровым. Кстати, еще одним соседом у них был Зиновий Гердт. Анатолий Федорович работал заместителем главного редактора издательства «Знание», он там заведовал брошюрками в популярной серии «Новое в жизни, науке, технике». Брошюрки были предназначены для лекторов общества «Знание», но подписаться на них мог любой желающий (я, например, несколько лет был подписан на серию «Литература»). Для вступления в Союз писателей надо было представить две опубликованных книги, я надеялся, что Туров поможет мне издать брошюрку, которую можно было бы зачесть как одну из публикаций. Что в дальнейшем и случилось: моей первой книжкой была конъюнктурная брошюра «Поэзия труда» — о теме труда в советской поэзии.

Туров поначалу отнесся ко мне потребительски. Окей, сказал он, будет тебе брошюра, но сначала поработай литературным негром. И он отправил меня к престарелому академику Веникову, чтобы я написал за него книжку под названием «Транспорт энергии» в физической серии общества «Знание». В школе физика не была моим сильным местом, и поручение, которое дал мне Туров, было одним из самых трудных заданий в моей журналистской биографии. Я ежедневно приходил на «Новослободскую» к академику Веникову, и академик рассказывал мне о линиях электропередач, о теплопотерях и прочих весьма специфических вещах. Я записывал это на магнитофон «Грюндиг», привезенный из Польши, а вечером пытался из этого слепить что-то удобоваримое. Я просил его рассказывать доходчиво, но у него это не получалось. Он полагал, что доходчивым его научный поток сознания должен сделать я. Я умолял его отсекать детали и сообщать то, что может быть интересно массовому читателю — нет, он лепил все подряд, как будто читал доклад на научном форуме. Как бы то ни было, я с заданием справился. Во всяком случае, могу с полной ответственностью заявить, что работа лауреата Ленинской и Государственной премий академика В. А. Веникова «Транспорт энергии» написана мной. С первого слова до последнего. Веников был столь равнодушен к этой работе, что даже не стал вычитывать, что в итоге получилось. Предполагаю, что получилось говно. По-моему, в том подъезде, куда я, как на каторгу, ходил к Веникову, позже убили мою однокурсницу Мазепу, взявшую после замужества фамилию Политковская.

Еще у Турова было любимое детище — журнал «Наука и техника». Он его придумал, пытался в меру сил развивать, мечтал сделать его конкурентом прочно стоявшей на ногах «Науки и жизни». Но журнальчик был слабеньким — главным образом потому, что там мало платили. Я изредка писал туда заметки — чтобы не обидеть Турова. Мы с ним как-то незаметно сдружились. Я часто приходил к нему в здание Политехнического музея, где помещалось общество «Знание», а он почему-то, отложив другие дела, мог общаться со мной часами, причем общались мы отнюдь не о науке и не о технике. Туров, хоть был и большим начальником, делал первые шаги в литературе: писал такие пасторальные рассказики из деревенской жизни. Я опубликовал на них рецензию в одном из литературных журналов, и Туров был очень признателен. У них была небольшая компания, сплотившаяся на почве бани. Они ходили в баню втроем: Туров, брат Евгения Евтушенко Александр Гангнус и еще один Александр — Проханов (напомню, я рассказываю о событиях тридцатилетней давности). Когда в 1982 году меня взяли в отдел литературоведения «Литгазеты», моим первым заданием было организовать дискуссию о русском языке. Я решил заказать на эту тему статьи писателям с именами. Мой однокурсник Саша Галушкин работал литературным секретарем у Виктора Шкловского, и он сумел раскачать старика, давно статей не писавшего. Потом я позвонил в Ленинград Виктору Конецкому и тоже попросил что-нибудь написать на заданную тему. Конецкий написал. Он взял для разбора одну из статей Проханова, к которому тогда мама Юлии Латыниной навечно приклеила прозвище «соловей Генштаба», и убедительно и очень смешно показал на его примере, как не надо писать. Его рукопись у меня до сих пор хранится, я воспроизводил ее у себя в ЖЖ, поэтому не буду повторяться. Короче, статью Конецкого в «Литгазете» зарубили, и тогда я снял с нее копию и отдал Турову, чтобы он показал ее Проханову в бане. Тот показал, и Проханов стал жутко переживать, впал в депрессию и пожаловался моей начальнице, а та взгрела меня. Короче, за обсуждением подобных историй мы и проводили время с Туровым. Наше общение перешло в дружбу, все это продолжалось довольно долго, пока, наконец, не случилось непонятное: Туров отправился на какую-то конференцию в США и неожиданно попросил там политического убежища.

Все это было довольно странно, потому что в Москве у него только что родился ребенок, ему дали квартиру в цэковском доме на Бронной, и это были не те времена, когда семьям перебежчиков разрешали с ними воссоединяться. Когда я, работая в «Неделе», уже во время перестройки, приехал в Америку, я попросил коллег с «Радио Свобода» найти мне Турова. Они попытались, но потом по секрету сказали, что информация о нем закрыта и лучше не искать. Но кто-то из общих знакомых через какое-то время привез весть, что он где-то на западном побережье, бедствует, живет в конуре, работает чуть ли не мойщиком автомобилей и вообще жалеет о том, что сделал. Как бы то ни было, прямо перед тем, как неожиданно свалить, Туров познакомил меня с Владиславом Старковым. Буквально передал с рук на руки и дематериализовался.

По заснеженной улице, поднимая за собой снежный вихрь, мчится Луи — то в «бентли», то в BMW, то в «мерседесе», то в «порше», а то вообще в чем-то непонятном.

Туров был в некотором роде начальником Старкова. Он был заместителем главного редактора издательства, а должность Старкова называлась «отраслевой редактор». В его ведении находилось одно из изданий общества «Знание» (всего таких изданий были десятки), которое называлось «Аргументы и факты». Издание имело свою специфику: в отличие от других, оно выходило не ежемесячно, а два раза в месяц, и создано было не по инициативе самого общества, а по решению секретариата ЦК КПСС. Единственной задачей «Аргументов и фактов» была контрпропаганда. Бюллетень (газетой «АиФ» тогда можно было назвать с большой натяжкой, даже формат был негазетный) должен был в форме вопросов и ответов вооружать лекторов, проводящих на предприятиях политинформации. Чтобы лекторы могли противостоять тем «потокам лжи и клеветы», которые обрушивали на трудящихся западные радиостанции. Отсюда и форма подачи: вопросы и ответы. На случай, если встанет на политинформации трудящийся, наслушавшийся западных голосов, и задаст лектору каверзный вопрос. И этот вопрос не должен был застигнуть лектора врасплох. Старков честно отрабатывал свой хлеб. Ничего прогрессивного в тот период на страницах «АиФа» не публиковалось. А публиковались, например, скучнейшие таблицы, сравнивавшие урожай зерновых нынешнего года с предыдущими урожаями или с уровнем 1913 года. Иногда публиковались краткие биографии лауреатов Ленинской премии. Иногда упоминались диссиденты, но исключительно в негативном ключе. Фотографий не было вообще.

Туров и меня пытался приспособить к этому делу в качестве автора. Я пришел на Бронную, где в обычном жилом доме сначала в одной квартире, а потом в двух помещалась редакция, познакомился с редактором, то есть со Старковым. В редакции царила невероятная бедность. Окна были заклеены на зиму разрезанными на полосы газетами. Курить выходили на лестницу, стряхивая пепел в бумажный кулек. У входной двери стояло блюдце с молоком для кошки. Единственной редакционной машиной был газик — последний раз я такой видел в колхозе на Бородинском поле, куда нас, студентов, посылали на картошку. Платили какие-то копейки. Сотрудников у Старкова было человека четыре или пять, не больше, включая секретаршу Тамару, которую он взял с собой с радио, где работал до этого, и которая прошла с ним бок о бок всю его жизнь и похоронила его. На всю редакцию было два телефонных номера, один из которых принадлежал Старкову и он никого к нему не подпускал. Я много печатался в это время в центральной печати, стал даже лауреатом ежегодной премии журнала «Юность», был высокого о себе мнения, и было совершенно непонятно, как я мог применить себя на этой площадке. Там, по-моему, даже фамилии авторов не было принято тогда писать.

Однако я заморочил Старкову голову, и он написал письмо на журфак, который я заканчивал, чтобы они распределили меня к нему. Это была дымовая завеса: я вообще-то собирался в «Литгазету», куда в конечном счете и попал. Старков на меня обиделся и даже какое-то время не хотел со мной общаться. Впрочем, пауза продолжалось недолго, и время от времени я все-таки к нему на Бронную заходил. Однажды я поделился с ним своей бедой: на даче, которую я снимал в Переделкино, посреди зимы безнадежно сломалось отопление, и я оказался на улице. Надо было срочно куда-то переезжать. Неожиданно Старков мне сообщил, что у него самого дача в Переделкино, там тоже довольно старая отопительная система, требующая постоянного контроля, а они с семьей зимой живут в городе, и ездить им туда недосуг. И не согласился бы я переехать к нему на дачу (сейчас там тепло) и заодно приглядывать за системой?

Конечно, я согласился. Это был идеальный вариант. Мне не надо было искать съемную квартиру в Москве, я перетащил вещи с дачи на дачу, и к тому же он не собирался с меня брать денег, я поселился у него совершенно бесплатно.

Дача, на которой я жил до Старкова, считалась генеральской. Это была довольно скромная бревенчатая изба: две теплых комнаты внизу и одна в мансарде, плюс еще с двух сторон две больших, но летних веранды. В моем распоряжении была кухня и одна из комнат, самая скромная. Туалет на улице, типа очко. Сдала мне это жилище генеральская вдова. Сам покойный генерал Середа был генералом стройбатовским, но, похоже, в былые времена в строительных войсках генералы соблюдали скромность.

Совсем другое дело — старковский дом. Собственно, это была дача родителей жены (они к тому времени умерли). А папа, надо сказать, у Юли был непростой — во время войны и несколько лет после генерал-полковник Ф. Ф. Кузнецов возглавлял ГРУ, а затем многие годы был начальником Главного политического управления Вооруженных сил. Начиная с 1939 года, на протяжении четверти века, Федор Федотович был членом Центральной ревизионной комиссии, кандидатом в члены ЦК. Вокруг дачи простирался сосновый лес, за деревьями не было видно не только соседских дач, но и соседских заборов. И соседи тоже были непростые. Например, на той же улице был дом А. И. Микояна (правда, когда я там жил, в этом доме обосновался его внук, музыкант Стас Намин, взявший себе псевдоним в честь мамы — Нами). Помимо партийной и советской верхушки на этой длинной улице проживали довольно странные персонажи, так сказать, богема. Среди них выделялся Виктор Луи, живший со своей английской женой в роскошном доме с отдельно стоящим гаражом, в котором стояло не меньше десятка машин. Время от времени приходилось наблюдать, как по заснеженной улице, поднимая за собой снежный вихрь, мчится Луи — то в «бентли», то в BMW, то в «мерседесе», то в «порше», а то вообще в чем-то непонятном. За рулем он всегда был в очках. Как раз в тот короткий промежуток, когда я там жил, у Луи сгорел деревянный гараж, а вместе с ним и его коллекция автомобилей. Ну что же, Луи построил новый, каменный, и начал заполнять его новыми машинами. Напомню, что я прожил на этой улице зиму 1984–85 годов, то есть при К. У. Черненко, совсем не в либеральную эпоху.

Луи был крупнейшим спекулянтом произведениями искусства и одновременно крупнейшим агентом КГБ. Сидя на старковской даче, я услышал по «Голосу Америки» такую новость: американская телекомпания купила у Виктора Луи запись, сделанную в городе Горьком, где в это время находился в ссылке А. Д. Сахаров. Считалось, что Сахаров держит голодовку, а на записи он в компании Елены Боннер очень даже обильно кушал, читая при этом свежую западную прессу. Оператор специально показал обложку журнала, который держал в руках Сахаров, чтобы подчеркнуть, что дата записи соответствовала времени голодовки. Причем журнал в руки Сахарова вложил лично Луи, якобы приехавший к Сахарову взять интервью для немецкого журнала «Бильд». «Голос Америки» утверждал, что никакого оператора Луи с собой не привозил. Значит, снимали скрытой камерой. Я страшно удивился: зачем же Сахаров его пустил? То, что Луи крупнейший провокатор, все понимали, и все-таки столичная тусовка не гнушалась посещать его вечеринки. Евтушенко, когда узнал, где именно я поселился (его водитель помог мне перевезти вещи), сразу меня предостерег: ни в коем случае ни ходи к Луи. Собственно, кто бы меня туда впустил. Но я у Евгения Александровича спросил: «Но сами-то вы там были?» — «Я — другое дело».

Это, собственно, было не совсем Переделкино, административно этот кусок леса относился к Баковке. Сейчас там, в этих соснах, живут в своих поместьях другие жильцы. Например, Иосиф Кобзон, Валентин Юдашкин, ставший миллионером бывший подмосковный губернатор Громов. Старые деревянные заборы сменили пятиметровые каменные ограждения с телекамерами по периметру. Но я все-таки рассказываю о другом времени.

Дача Старкова была хоть и большой, но находилась в плачевном состоянии. Из всех щелей дуло, с горем пополам я утеплил одну из спален и там обосновался. Иной раз, чтобы выйти из спальни на кухню, приходилось надевать шапку. На стенах висели огромные, но безвкусные картины, вывезенные генералом Кузнецовым из Германии. Преобладали сцены из античной жизни. В столовой стоял бронзовый рыцарь, у него откручивалась голова. На постаменте было написано: «Герру директору гимназии от коллектива учителей». Я спрятал в рыцаря все, что у меня было ценного. Потому что в любой момент ожидал нападения грабителей. Кругом безлюдный лес, ни до кого не докричишься, забор частично сгнил, частично завалился. Когда поднимался ветер (а зимой он там был всегда), весь дом ходил ходуном, скрипел, издавал самые жуткие звуки. Моя будущая жена, посещавшая меня в этом моем временном пристанище, была в ужасе. Кстати, на этой даче был зачат мой ребенок. Я старался приглашать туда почаще своих друзей, для них это тоже была экзотика, приезжали с удовольствием, хотя пешком через сугробы туда в зимнее время пробиться от станции было непросто. В целом жилось мне там нескучно. Однажды, когда у меня сидела оживленная пьяная компания, нагрянул Старков. Со своей развеселой компанией. Сидя за рулем, привез на собственной «копейке». Возникла неловкая ситуация. Компании никак не могли совместиться. Не помню, как мы вышли из положения. Однако когда морозы кончились и риск размораживания дома сошел на нет, Старков попросил меня съехать. Я съехал прямо в загс. Через две недели после того, как я женился, генеральным секретарем ЦК КПСС стал М. С. Горбачев, началась перестройка, а вместе с ней и у меня, и у Старкова профессиональная жизнь круто изменилась.

Я проработал в «Литературной газете» четыре года — с лета 1982 по осень 1986. То есть при четырех генсеках. И каждый раз, когда хоронили одного руководителя страны и его место занимал следующий, редакцию начинало лихорадить. Руководство газеты пыталось понять вкусы и предпочтения нового генерального секретаря, с нетерпением ждало новых ценных указаний. Это касалось даже первой, литературной, тетрадки. Надо же было понять, кого из писателей славить, а кого травить. Вдруг по незнанию затравишь любимца? Или восславишь того, кого новый руководитель не переваривает?

На каком-то совещании с главными редакторами Горбачев, потеряв контроль над собой, стал орать на Старкова. И закончил так: «На вашем месте я бы написал заявление об уходе».

Когда появился Горбачев, на самом деле ясность наступила не сразу. А надо сказать, что в литературе тогда существовали две непримиримые группировки: почвенники (во главе с журналом «Наш современник») и западники («Новый мир»). «Литгазета» целиком и полностью была на стороне последних. И западники, и почвенники имели своих сторонников на самом высшем уровне, время от времени бегали за защитой в ЦК, а ЦК посылал громы и молнии поочередно то в одну, то в другую сторону. Когда в семидесятые годы «Литгазета» напечатала статью партийного функционера А. Н. Яковлева «Против антиисторизма», громящую почвенников, в ЦК пожаловался Шолохов и Яковлева сняли с работы и отправили послом в Канаду, где он просидел десять лет. Горбачев, придя к власти, о нем вспомнил, назначил сначала заведующим отделом пропаганды, куратором СМИ, а потом секретарем ЦК. Пик же репрессий против журнала «Наш современник» пришелся на начало восьмидесятых, еще при Брежневе — было даже принято специальное постановление ЦК.

Возвращение Яковлева внушило западникам, окопавшимся в «Литгазете», некоторые надежды. Но начальство ждало конкретных высказываний молодого генсека. Тот высказываться не спешил. Наконец, выступая на какой-то конференции, Горбачев вдруг похвалил критика Татьяну Иванову, которая была заместителем главного редактора в «Нашем современнике». На низшем уровне все сразу приуныли, но начальство обрадовалось — появилась хоть какая-то ясность. Татьяне Ивановой оборвали все телефоны, приглашая немедленно выступить на страницах газеты по любому вопросу, какой она сочтет нужным. А Коротич переплюнул всех: он взял Иванову на работу обозревателем, положив ей колоссальную зарплату. После чего Иванова вмиг стала перестроечным публицистом, и с той же энергией, с какой она обрушивалась прежде на наймитов Запада, она теперь стала клеймить «противников преобразований», советских ретроградов и «агрессивно-послушное большинство». Я после «Литгазеты» работал заведующим отделом литературы и искусства в «Неделе», так вот, Татьяна Ильинична была одним из моих предшественников (при этом еще и парторгом), и то, что мне рассказывали старожилы редакции, совершенно не вязалось с ее образом пламенного борца за перестройку и гласность, который у нее в тот момент был. Сейчас Татьяны Ивановой уже нет в живых, о ней мало кто помнит, но она воспитала талантливого сына — фотографа и телеведущего Тимофея Баженова.

Старков, хоть и был руководителем крохотного СМИ, тоже держал нос по ветру, боясь сделать лишнее движение. Но общее направление он уловил верно, и «Аргументы и факты» стали публиковать вещи, немыслимые раньше. Например, статистику по репрессиям, факты о коллективизации и так далее. Потом было возмутившее ветеранов интервью с историком Самсоновым по поводу Отечественной войны, с «Аргументами и фактами» стали спорить в других изданиях, что для общего пиара было неплохо. Читатели быстро заметили, что из «Аргументов» можно почерпнуть что-то интересное, газету стали покупать, но тогда тиражи не зависели от спроса в розницу: их определяли сверху. Принципиально важным было число подписчиков: по окончании подписки руководство каждого издания ставило ЦК перед фактом: вот видите, хочешь — не хочешь, а надо увеличивать тираж. И тираж «Аргументов» стал расти. В ЦК вспомнили, зачем они создавали это издание, и стали требовать, чтобы принципиальные материалы сначала показывали им. Старков не только не был против, он был польщен таким вниманием и с удовольствием ездил в ЦК общаться. Его стали приглашать на «взрослые» совещания, где он сидел рядом с такими зубрами, как Егор Яковлев и Коротич. При этом до конца 1989 года издание твердо поддерживало Горбачева и откликалось на каждое его слово.

В конце лета 1989 года на ВДНХ проходила международная книжная ярмарка. Огромная, как никогда. Издательства представили так называемую перестроечную литературу, как бы соревнуясь между собой, кто издал больше запрещенных ранее текстов. Приехали представители западных издательств, в том числе эмигрантских. Они откровенно раздавали посетителям ярмарки антисоветскую литературу. А посетителей было — море. Совершенно случайно я встретил в этой толпе Старкова. Мы разговорились. Я как раз вернулся из Нью-Йорка, откуда привез целый чемодан антисоветчины. Там был такой книжный склад, где всем желающим выдавали всевозможную русскоязычную литературу. Старков захотел посмотреть. Мы вышли с выставки и пошли в Сокольники, где я жил, пешком! Часа три шли, но время не ощущалось: мы настолько были увлечены беседой и вообще друг другом, что времени не замечали. По дороге нас застиг дождь, мы развернули зонтики и продолжали беседовать. Потом дождь кончился, появилось солнце, мы продолжали беседовать. Потом снова пошел дождь — а мы все идем и беседуем.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
avmalgin

Немного о Большом

Оригинал взят у radulova в Большой вопрос
"С 2001 по 2004 год в миланском La Scala укрепили фундамент и стены, полностью перестроили интерьер – итальянской казне это обошлось в 72 млн долларов,- пишет tikandelaki. - Большой театр Лисеу в Барселоне полностью восстановили после пожара, потратив 57 млн долларов. Капитальный ремонт театра Шиллера в Берлине стоил всего 22 млн долларов. Реконструкция Большого театра обошлась бюджету более чем в 1 млрд долларов – это в 16 раз больше стоимости капитального ремонта La Scala".

На что ушел этот миллиард? Еще год назад, перед самым открытием Большого, я публиковала тут высказывания Николая Цискаридзе, которые он сделал на "Дожде". "Все те, кто ходили в Большой театр по пропускам, кому не везло купить билет, сидели на барьерах между ложами, облокачивались на стену, на колонну, и сзади была лепнина, которая была покрыта сусальным золотом. Теперь вам стоит просто повернуться и вот так потрогать пальчиком эту лепнину, вы поймете, что это пластмасска золотого цвета, приклеенная на клей ПВА. В коридоре, который в Большом театре, на уровне глаза человеческого везде висели канделябры, потому опять-таки каждый зритель может потрогать. Там был хрусталь, а теперь там стекляшка".

Даже Волочкова тогда высказалась: "Не секрет, что это была не реконструкция, а просто разрушение Большого Театра. На данный момент создана коробка, которая лишь отдаленно напоминает этот стиль и вид. Первый бюджет был настолько разворован, что уже выделили второй. Непонятно, кто-то будет нести ответственность за это?.. Кто видел, что стало вместо драгоценного и дорогущего паркета, пропитанного потом, нервами, силами, душой тех артистов, танцующих там на протяжении многих лет и ставших легендой балета? Вместо этого паркета теперь кафель, и Большой Театр внутри похож на психиатрическую больницу".

Сейчас я читаю книгу Плисецкой, там она много рассказывает о Большом. Это, оказывается, лучшая в мире сцена для балета. Во всяком случае, со слов Плисецкой. Все в Большом было продумано до мельчайших деталей, сделано с любовью. В частности - покатая сцена, столь необходимая для танца. В нынешнем Большом решили выпендриться и сделать покатым и пол в главном репетиционном зале. Сделали - но не того градуса. И вообще, артисты просили хотя бы одну часть зала сделать ровной, все-таки наклон пола - это лишняя нагрузка на ноги и спину. Но их не послушали.

А ведь были же деньги. Вот только тратили их явно далекие от искусства люди. Не понимающие нюансов, не задумывавшиеся над деталями. Много раз говорилось про отсутствие окон в гримерках, артистов будто специально отрезали от воздуха и дневного света. Говорилось про низкие балетные залы - теперь во время поддержки того и гляди партнер стукнет балерину о потолок. "Можно закупить для репетиционного зала отличный линолеум, но тот по факту окажется преступно скользким. Не беда – можно заменить, но только если ты отдаешь себе отчет, насколько изнурительны и рискованны танцы на таком «катке». В Большом с травмоопасным линолеумом так ничего и не сделали".

Вот такие "мелочи" и показывают, что нынешнее руководство Большого - просто чиновники. Кондовые управленцы, не чуткие к потребностям артистов, не понимающие принцип репетиций, не задумывающиеся даже о том, что артисту нужно солнышко в окошко видеть - это ж не подводник, выполняющий команды, это творческая личность тонкой душевной организации... Ай, да что говорить.

Большой театр - это все еще один из лучших театров мира, один из символов России. Другие люди должны им заниматься. Влюбленные в него, внимательные к нему, знающие его. По-другому с ним надо. По-другому. С душой...
avmalgin

Хроника репрессий

Следственный комитет в пятницу утром провел обыск у режиссера Павла Костомарова, в последние месяцы работавшего над проектом «Срок» — документальным фильмом о российской политике, сообщил один из авторов проекта журналист Алексей Пивоваров. Как уточнил в Facebook документалист Виталий Манский (он не принимает участия в «Сроке»), все отснятые материалы проекта хранились именно в квартире Костомарова. Информацию об обыске позднее подтвердили в самом Следственном комитете.

«В отношении Павла Костомарова, проходящего свидетелем по делу о беспорядках на Болотной площади, проводятся следственные действия», — цитирует РИА «Новости» представителя СК.

В понедельник режиссер вызван на допрос в ведомство.

В рамках подготовки проекта «Срок» документалисты снимали митинг оппозиции 6 мая, завершившийся столкновениями с полицией на Болотной площади. Всего в распоряжении авторов фильма сейчас находятся сотни часов документальной съемки оппозиционных акций.

Сам Костомаров сообщил «Газете.Ru», что ничего не знал о своем статусе свидетеля в «болотном деле». Об нем он узнал от сотрудников правоохранительных органов, явившихся к нему домой рано утром, около семи часов.

До этого Костомарова не вызывали в Следственный комитет в связи с уголовным делом о массовых беспорядках 6 мая. Он отказался рассказывать подробности о следственных действиях из-за данной им подписки о неразглашении обстоятельств обыска. Впрочем, документалист сообщил, что таких деталей «много: вкусных, интересных, разных». Collapse )

ОТСЮДА

Вообще-то Костомаров с Пивоваровым собрали богатейший материал даже не об оппозиционных акциях, а о политических репрессиях. Хоть сейчас в Гаагский суд посылай. Не говоря о пополнении списка Магнитского. Если они не озаботились о копировании этих материалов, можно быть уверенным: их никогда не вернут.

Снимок экрана 2012-12-07 в 12.03.47
avmalgin

Взбесившийся принтер продолжает работать

Журналистам могут закрыть вход на судебные процессы

Законопроект разработан «Единой Россией» под впечатлением от процесса Pussy Riot.

Госдума разработала закон об ограничении работы СМИ во время судебных процессов. Документ предоставляет судьям право сделать процесс закрытым от прессы по своему усмотрению. Сейчас служители Фемиды имеют право лишь удалить конкретных журналистов (как и других участников), которые мешают ведению процесса. Полностью закрыты лишь те процессы, которые касаются гостайны.

— Как ожидается, законопроект официально поступит в наш комитет в ближайшее время, — говорит зампред комитета по конституционному законодательству и госстроительству Вадим Соловьев.

ОТСЮДА
avmalgin

"Шикарно"

На аккаунте Russia Today на сервисе YouTube появилась расширенная версия интервью премьер-министра России Дмитрия Медведева пяти телеканалам. Помимо показанной на «России — 1» полуторачасовой версии разговора в запись попала пятиминутная беседа главы правительства с журналистами после того, как эфир был прерван. За это время Медведев успел ответить еще на несколько вопросов. Полностью этот отрывок в интернет выложил координатор проекта «РосВыборы» Георгий Албуров.

«Не под запись» Медведев сделал несколько неожиданных заявлений. В частности, он признался, что курил сигареты во время учебы на 4-м курсе университета, «немного, по 5-7 сигарет в день».

В ответ на благодарность журналистов в пунктуальности Медведев заметил, что «кто-то должен быть предельно пунктуальным, а кто-то выбирает восемь лет опозданий». Опозданиями, как известно, знаменит президент России Владимир Путин. Имел ли премьер в виду своего старшего товарища по правящему тандему, он не уточнил.

В заключение, уже выйдя из-за стола, глава правительства еще раз попросил не волноваться журналиста НТВ Алексея Пивоварова, к соавтору которого по документальному фильму о российской оппозиции «Срок» Павлу Костомарову утром в пятницу нагрянули следователи по «болотному делу». «Козлы они, что в восемь утра приходят, но на самом деле это набор привычек», — добавил премьер, оговорившись, что его знакомые из правоохранительных органов объясняют подобное поведение более высокими шансами на добычу необходимых улик.


ОТСЮДА


avmalgin

Глас народа

Пока жулики и воры негодуют по поводу "списка Магнитского", рядовые российские граждане одобряют его принятие. Причем их мнение не меняется уже в течение долгого времени. Результаты опросов "Левада-центра":

Снимок экрана 2012-12-07 в 21.12.39

ОТСЮДА
avmalgin

Важнейшее из искусств

Начиная с 1994 года в прокат вышли 1100 российских картин, совокупный бюджет которых составил $785 млн, а совокупные сборы во всех странах проката — $166 млн.

10 самых громких провалов в истории российского кино

«Утомленные солнцем 2: Цитадель» (2011)
Режиссер: Никита Михалков
Бюджет: $26 млн (совокупный бюджет двух частей — $52 млн)
Сборы во всех странах проката: $1,6 млн

«Мастер и Маргарита» (1994, 2011)
Режиссер: Юрий Кара
Бюджет: $15 млн
Сборы во всех странах проката: $2,12 млн

«Фауст» (2011)
Режиссер: Александр Сокуров
Бюджет: $14,5 млн
Сборы во всех странах проката: $2,3 млн

«Поп» (2009)
Режиссер: Владимир Хотиненко
Бюджет: $6,8 млн
Сборы во всех странах проката: $1,7 млн

«Белый тигр» (2012)
Режиссер: Карен Шахназаров
Бюджет: $11 млн
Сборы во всех странах проката: $3,4 млн

«Утомленные солнцем 2: Предстояние» (2011)
Режиссер: Никита Михалков
Бюджет: $26 млн (совокупный бюджет двух частей — $52 млн)
Сборы во всех странах проката: $8,3 млн

«Сибирский цирюльник» (1998)
Режиссер: Никита Михалков
Бюджет: $35 млн
Сборы во всех странах проката: $11,2 млн

«Обитаемый остров: Схватка» (2009)
Режиссер: Федор Бондарчук
Бюджет: $18,4 млн (совокупный бюджет двух частей — $36,8 млн)
Сборы во всех странах проката: $6,7 млн

«Царь» (2009)
Режиссер: Павел Лунгин
Бюджет: $15 млн
Сборы во всех странах проката: $5,5 млн

«Край» (2010)
Режиссер: Алексей Учитель
Бюджет: $12 млн
Сборы во всех странах проката: $5,4 млн

ОТСЮДА

Лидер российского проката 2011 года:

«Пираты Карибского моря: На странных берегах» (США): $63.67 млн

10 самых кассовых российских фильма 2011 года:

Collapse )
avmalgin

Старков. Часть вторая

В тот день я узнал от него некоторые детали его биографии. Он, как и я, родился в военной семье. В Томске. Три послевоенных года провел с родителями в Вене. Я отметил, что в те же годы там с родителями жил другой мальчик, постарше, Роберт Рождественский (я как раз писал о нем книгу). Так что, возможно, в детстве они были знакомы. Спросил. Нет, не помнит такого. Потом отца Старкова отправили служить в Ростов-на-Дону. Там Владислав закончил институт сельскохозяйственного машиностроения. По первой специальности он инженер электронно-вычислительных машин. В этом качестве он прибыл в Москву, где поступил работать в Гидрометеоцентр. Там познакомился с Юлей, у которой и до сих пор все подруги — оттуда. Диплом журналиста получил заочно, поступил на радио, откуда в 1977 году ушел в издательство общества «Знание». Дальнейшее мы знаем.

Проходя мимо одного из сокольнических домов, он сказал: «А здесь живут мои друзья». Выяснилось, что он перетащил с собой из Ростова своего ближайшего друга — Борю Павлова, в Москве тот познакомился с Людмилой Петрушевской, они женились и родили двоих детей. «А я ее знаю», — сказал я. Я напечатал ее рассказ в «Неделе». Забегая немного вперед, скажу, что когда в 1990 году я баллотировался в депутаты Моссовета и моим соперником на выборах был начальник Сокольнического райотдела КГБ Л. Н. Сапелкин, сын Петрушевской, тогда школьник, а ныне гламурный журналист Федор Павлов-Андриевич, был у меня в группе поддержки, расклеивал по Сокольникам плакаты с моей физиономией. За четырнадцатилетним Федей следовал дядя кагэбэшник и эти плакаты срывал. Федя делал вид, что этого не замечает, но когда кагэбэшник с чувством выполненного долга отправлялся домой, Федя заходил на второй круг, и плакаты возвращались на свои места. Выдвинул меня в депутаты Гидрометеоцентр, и в этом, конечно же, заслуга Старкова. Сам он параллельно избрался в депутаты Верховного Совета России. А вместе с ним и половина его редакции. И вот почему.

Примерно через месяц после той нашей памятной прогулки «АиФ» опубликовал результаты социологического опроса о популярности политиков. На первом месте оказался Сахаров, затем шли Ельцин, Гавриил Попов, Собчак и только на пятом месте был Горбачев. Это вызвало у Горбачева просто приступ ярости. На каком-то совещании с главными редакторами он, потеряв контроль над собой, стал орать на Старкова. И закончил так: «На вашем месте я бы написал заявление об уходе». Не знаю, кому еще позвонил Старков, придя в редакцию, но мне позвонил. Я немедленно примчался. Я тогда дрейфовал в совершенно определенном направлении, ежедневно вещал на «Радио Свобода», занялся политикой, вершиной чего стало выступление с грузовика на запруженной людьми Манежной площади, когда я в запале заявил, что руки Горбачева испачканы кровью армянских детей. Хотя нет, грузовик был уже в следующем, 1990-м, году.

Старков в принципе понимал, что не может угнаться за быстро меняющимися реалиями, но какая-то часть мозга не могла с этим смириться.

Мы сделали сначала один круг вокруг Патриарших прудов, потом другой. И в результате кружили довольно долго. Разговаривать в кабинете даже не пришло в голову, в то время все серьезные разговоры происходили на улице. Старков должен был решить для себя, какую позицию занять. Написать заявление, как этого требовал Горбачев, — такой вариант даже не рассматривался. Вариантов было два: залечь на дно, не поднимая шума и включив все закулисные механизмы, чтобы Горбачев изменил свое мнение и все осталось на своих местах; или, наоборот, ударить в колокола, поставить на уши иностранных корреспондентов, устроить пресс-конференцию, забаррикадироваться в редакции и так далее. В этом был некоторый риск, но я категорически ему советовал выбрать второй вариант, обещал немедленно позвонить на «Радио Свобода», обзвонить иностранцев, которых знал, и так далее. Он колебался.

Должен сказать, что корреспондентов я все-таки прислал, позвонил в Мюнхен и дал телефон Старкова Савику Шустеру. Привел к нему влиятельную американскую журналистку Гейл Шихи, которой я в это время помогал писать книгу о Горбачеве The Man Who Changed the World. Конечно, не я один действовал в этом направлении, но я сделал все, что было в моих скромных силах. Сообщение о том, что Горбачев набросился на газету, а значит, возможно, собирается сворачивать провозглашенную гласность, обошло весь мир. Между тем, в общество «Знание» стали звонить из ЦК и удивленно спрашивать, почему Старков до сих пор не уволен. Мол, уже есть кандидат на его место. Надо сказать, что первые комментарии Старкова иностранной прессе были весьма умеренными, и только после звонков из ЦК он понял, что отступать некуда. Последней каплей для него, мне кажется, стало следующее событие. Он должен был лететь в США в составе делегации Советского общества дружбы с зарубежными странами и там должен был председательствовать на каком-то круглом столе, но накануне вылета ему позвонила возглавлявшая это общество космонавтка Терешкова и сказала, что его поездка отменяется, но будет лучше, если он скажется больным и сам откажется от поездки и выступления. Вот тут он уже наконец понял, что надо орать во все горло. И начал с того, что наорал на Терешкову. Через пару дней меня привел к Терешковой Леонид Жуховицкий, мы пришли к ней от имени писательского движения «Апрель». Угощая нас чаем с баранками, космонавтка много и убежденно говорила о перестройке и гласности. Надо было мне спросить про Старкова, но я сдержал себя.

А момент тогда был такой, что все, кто разошелся с Горбачевым, тут же присоединялись к Ельцину. Сделал это и Старков, газета моментально стала рупором самых радикальных сил и, как следствие, ее тираж подскочил невероятно. В марте 1990 года «Аргументы и факты» были внесены в Книгу рекордов Гиннеса как газета с самым большим тиражом в истории человечества ? 33,5 млн. экземпляров. Был побит рекорд китайской «Жэньминь Жибао». При этом Старков утверждал, что число читателей газеты никак не менее 100 миллионов: мол, передают из рук в руки, зачитывают до дыр.

Мог ли Горбачев снять Старкова? Да запросто. Но думаю, он довольно быстро понял, что погорячился, и включил задний ход. А если не понял сам, ему объяснили. Во всяком случае, через несколько дней после наезда на Старкова он взял и снял с работы одиозного главреда «Правды» Афанасьева. И тем самым показал, что общее направление на гласность и перестройку не меняется. Интересно, что поводом для снятия Афанасьева стала перепечатанная «Правдой» из итальянской прессы статья об алкоголизме Ельцина.

В самые горячие дни к Старкову было не подступиться — секретарша Тамара выстраивала иностранных журналистов в очередь в затылок друг к другу, и эта очередь выходила из подъезда на улицу, как в то время было у продуктовых магазинов. Идущие по Бронной прохожие интересовались: что дают? Это не метафора, я это видел своими глазами.

Редакция «Аргументов и фактов» с момента горбачевского демарша и вплоть до путча 1991 года находилась на гребне популярности и народной любви. При этом они все время ожидали нападения со стороны Горбачева. Но тот не оправдывал надежд: не нападал. Для укрепления позиций в марте 1990 года сразу пятеро сотрудников редакции стали депутатами Верховного Совета РСФСР: кроме Старкова, два его зама и два журналиста. Это укрепило положение редакции, в результате чего она сумела вырваться из-под опеки общества «Знание», получила самостоятельность, а заодно уж въехала в прекрасные помещения на Мясницкой — бывший то ли наркологический, то ли психиатрический диспансер, располагавшийся в памятнике архитектуры. Я бы на месте «Знания» поборолся за «АиФ», все-таки они приносили сумасшедшие деньги. Но тогда документ под названием «Решение трудового коллектива» производил просто магическое влияние на чиновников. Да и аппаратный вес Старкова был выше, чем вес всего этого общества «Знание».

Акционировались тогда бывшие советские редакции по двум схемам. Одни (как «Аргументы и факты») распыляли акции между сотрудниками, в других единоличным хозяином становился главный редактор. По второму пути пошел «Московский комсомолец». Превращение Павла Гусева, назначенного в редакцию горкомом ВЛКСМ и никогда до этого не имевшего отношения к прессе (он геолог по образованию), в единоличного хозяина предприятия вряд ли можно назвать справедливым, но жизнь показывает, что такая конструкция наиболее устойчива. Как только Старков решил превратить «Аргументы» в социалистическое предприятие, где сотрудники сами являются его собственниками, он заложил под это предприятие бомбу замедленного действия. Она не могла не взорваться, и она взорвалась.

В принципе первоначальная концепция «Аргументов и фактов» не предполагала авторской журналистской работы. Как, впрочем, и первоначальная концепция находящейся в другой нише газеты «Коммерсантъ». Заметки должны были быть написаны в едином стиле, информация не должна была сопровождаться оценками, «публицистика» не допускалась и беспощадно вымарывалась. В раннем «Коммерсанте» над причесыванием заметок работала группа рерайтеров (Володя Яковлев бдительно следил, чтобы в ряды рерайтеров не затесались профессиональные журналисты). В «АиФе» рерайтер был один — сам Старков. Сила этой концепции была в ее чистоте. Но когда журналисты стали депутатами, они заважничали, и в редакции появились «политические обозреватели». По мере улучшения материального положения газеты, Старков стал раздувать ее объем. Наряду с традиционными короткими заметками, там появились интервью на две полосы и прочие красоты, которые размыли первоначально строгие рамки, которые он установил для издания. Вторгаясь в чужую нишу, газете поневоле приходилось конкурировать с другими СМИ, и эту конкуренцию журналисты лаконичной аифовской школы не выдерживали. А уж когда тираж стал стремительно сдуваться и Старков в отчаянной попытке вернуть читателя объявил сотрудникам, что их задача — сделать газету «желтой», всё — концепция окончательно стерлась, а взамен не было предложено ничего радикально новаторского. Старков в принципе понимал, что не может угнаться за быстро меняющимися реалиями, но какая-то часть мозга не могла с этим смириться.

Когда появилась «Столица», Старков и меня пытался обратить в свою веру. А, говорил он, какой-то ерундой заполнен у тебя журнал. «Публицистика» — с явным осуждением хмыкал он. Ну кому интересны все эти ужимки и прыжки. Где информация?

Я ему отвечал: «У вас. Информация у вас. А у меня публицистика».

Тем не менее, когда мы в сентябре 1990 года собрали в Моссовете пресс-конференцию по случаю выхода первого номера «Столицы», Старков туда пришел, чтобы поддержать своим авторитетом. В результате сюжет о появлении нового журнала появился в новостях по всем каналам.

Мы в то время начали дружить уже семьями. Отправляли наших жен с детьми совместно отдыхать в дом творчества «Известий»на Пахре, а потом и за границу. Позже мы вместе встречали Новый год в своем узком кругу.

Старков побежал в администрацию президента: у нас рейдерский захват!

В принципе, находясь с главным редактором в дружеских отношениях, я мог бы беспрерывно там печататься как журналист. Но я этого не делал. И не только потому, что мне такой тип журналистики не близок. У меня там была напечатана всего одна заметка. Она называлась «Узкое место». На самом деле заметка была написана для «Радио Свобода» и была прочитана в эфире, потом ее напечатало нью-йоркское «Новое русское слово», но для меня было принципиально, чтобы она появилась в заметном советском издании. Я там рассказал о своем опыте первого пересечения границы после нескольких лет, когда я был невыездным. Я летел в США. Мне предстояло выступить перед студентами-советологами в Колумбийском университете и получить довольно внушительный гонорар за несколько лет сотрудничества на «Свободе». Меня ждал Довлатов, с которым мы состояли в переписке — он обещал свести меня с авторами из числа эмигрантов, которых можно было бы напечатать в «Неделе». В шесть утра я приехал в Шереметьево на рейс, предъявил вещи на досмотр. Таможенник, судя по всему, меня ждал. Увидев в паспорте мою фамилию, он вызвал специального человека в штатском. Человек, не объясняя причин, изъял у меня всю печатную продукцию (я вез советские газеты и журналы, чтобы продемонстрировать их во время своего выступления), почитал мои заметки, предназначенные для «Свободы», и тоже отложил их в сторону, наконец, увидев конверт, на котором было написано «Сергею Довлатову от Юнны Мориц», этот конверт разорвал и, заложив ногу на ногу, долго и внимательно читал чужое письмо. Вот об этом я и написал. Мол, в стране перестройка, но таможня наша не хочет шагать в ногу с партией и правительством. Конечно, таможня тут была ни при чем, но читатели прекрасно поняли, о чем речь. Больше на границе меня никогда не трогали.

Благосостояние «Аргументов и фактов» было заложено не только и не столько в последний советский год, когда у них была достигнута рекордная подписка. Чуть позже, когда в страну пришел рынок и издержки на производство журналов и газет невероятно выросли, при посредничестве министра Полторанина газетам стали выделяться огромные кредиты. На поддержку прессы Ельцин денег не жалел. Я помню, что все решалось в кабинете Полторанина. Кабинет был в том здании, где сейчас Совет Федерации. Происходило это, как в плохом кино. Каждому входящему министр сразу наливал стакан водки (или коньяку, могу напутать). При этом не помню, чтобы предлагалась какая-либо закуска. Если ты отказывался или пил стакан в несколько приемов, Полторанин начинал к тебе относиться с подозрением, шансы на получение кредита уменьшались. Журнал «Столица» ни разу не был поддержан государственными деньгами, хотя мы и обращались. Зато миллиарды федеральных средств были отправлены в «Комсомольскую правду», «Московский комсомолец» и «Аргументы и факты». При этом все три издания были к тому моменту стопроцентными частными лавочками. В лучшем случае эти беспроцентные кредиты были возвращены в 1998 году, когда рубль сразу обесценился в несколько раз. Но это сделали те, у кого была совесть. А у кого не было, те не вернули и по сей день. Причем Старкову повезло: ему не приходилось обивать пороги полторанинского кабинета по простой причине — они оба получили квартиры в одном подъезде, и все решалось друг у друга на кухнях. Заходил в тапочках и решал. Я точно знаю, что в кредитах на «спасение» «Аргументов и фактов» редакция тогда не нуждалась абсолютно, она сама могла кого угодно спасти.

Помните, Гусинскому однажды «Газпром», когда пришла новая власть, предложил погасить кредит, выданный фактически ельцинской администрацией, а тот сделал большие глаза: «Как? Его надо возвращать?» Однако небеса над «Аргументами и фактами» разверзлись не тогда, когда понадобилось возвращать кредиты, а когда сработал часовой механизм в бомбе, которая была заложена под редакцию в момент ее акционирования.

В один прекрасный день один из сотрудников-акционеров издания вступил в конфликт с главным редактором и решил уволиться. При этом он решил продать свой пакет акций, составлявший ровно 0,3 процента от общего количества. Старкову следовало просто купить у него эти жалкие 0,3 процента и отпустить с миром. Но у них же был конфликт! И Старков распорядился: сотрудника выгнать, а акции забрать. Сотрудник оказался экономистом по образованию, к тому же нанял грамотного адвоката. Началась война, причем на свою сторону он стал перетягивать одного за другим других акционеров. Никому же не хочется прецедента: чтобы их самих позже выгнали и отняли их собственность. Сотрудник поставил фальшивую подпись на своем заявлении о согласии продать акции самому обществу, эту куплю-продажу отыграл через суд назад, после чего нашел стороннего покупателя на свой небольшой пакет. Покупатель (а это был банк, в котором у редакции был открыт счет), чтобы провести эту сделку, захотел оценить компанию, но Старков запретил выдавать соответствующие документы. Тогда заговорщики, мечтавшие продать свои ничтожные доли в компании, просто выкрали документы в бухгалтерии и предоставили покупателю. Старков побежал в администрацию президента: у нас рейдерский захват! Окружил редакцию тремя цепями ОМОНа. Потребовал от прокуратуры возбудить уголовное дело. Ну и так далее. Я сам позже через все это прошел, так что зримо представляю, как все это выглядело не на бумаге, а в реальности.

Хронология всего этого конфликта скрупулезно изложена в книге "Мир и война Владислава Старкова", которую выпустила бывшая сотрудница редакции Наталья Желнорова. Кому интересно, можете прочитать.

Итог всей этой войны известен. Когда к Старкову пришел тот самый покупатель, который первоначально положил глаз на 0,3 процента, и предложил ему продать его собственный пакет акций (весьма значительный), тот сразу согласился. Он был измучен многомесячной борьбой (в которой ничего не понимал, поэтому его постоянно обыгрывали), он разругался с половиной редакции и тяжело переживал предательство своих сотрудников. По себе знаю: единственное желание — получить деньги и уехать куда-нибудь за горизонт, чтобы никого не видеть и не слышать. Для Старкова было еще важно, что половина акционеров уже достигла с этим покупателем договоренности о продаже их долей. То есть половину его, старковской, обжитой квартиры Швондер уже забрал.

На полях замечу, что после смерти Старкова тот же самый покупатель пришел и к нам в «Центр плюс», и тоже в момент острого корпоративного конфликта, и я точно так же продал ему свою долю. Купив «Аргументы и факты», этот покупатель выселил редакцию из их здания в центре на окраину Москвы. Этот же покупатель, купив газету «Центр плюс», выселил ее на окраину, а здание забрал. Этот же покупатель, купив газету «Экстра М», выселил ее на окраину, а здание забрал. Этот же покупатель, купив газету «Труд», выселил ее на окраину, а здание забрал. (Справедливости ради замечу, что несколько месяцев назад бывший лужковский пресс-секретарь С. Цой выкупил у нового владельца «Труда» и редакцию, и здание, и снова вернул журналистов на свое место).

Или он знал свой какой-то безнадежный медицинский диагноз и на все махнул рукой? Или не хотел жить по какой-то другой причине?

Старков почему-то не стал со мной советоваться в момент, когда конфликт зарождался. Молчал и когда конфликт вошел в кульминационную фазу. Хотя я как раз к нему заезжал и обратил внимание на беспрецедентную охрану — чего раньше не было. Да я и не смог бы ему что-то грамотное посоветовать, мы были в равном положении: знали, как бороться с советской властью, но не знали законов волчьей стаи, которая после ухода Ельцина вышла на широкую дорогу. Но однажды он позвонил мне и сказал, что нужно срочно встретиться. Я предложил место рядом со своей работой — в итальянском ресторане «Роберто» на Рождественском бульваре. Старков приехал очень возбужденный. Он попросил рассказать поподробнее, как я расставался с издательским домом «Коммерсантъ». Он смутно помнил, что, подписав со мной бумаги о выкупе моей доли в журнале «Столица», «Коммерсантъ» меня поначалу кинул и денег не заплатил. Ну и теперь Старкову понадобилось узнать подробности той истории. Я сразу понял, в чем дело, и прямо спросил у него, кому он продает «Аргументы» — «Да так, одному банку». Короче говоря, выяснилось, что банкиры предложили ему некую схему оплаты его акций, и он боялся, что его надуют. И он хотел понять, что можно сделать, чтобы подстраховаться. Я просто рассказал ему, как я вытащил из «Коммерсанта» хоть что-то. А по поводу запутанных схем сказал: «Скажите банку, что схема может быть только одна: утром — деньги, вечером — стулья». Не знаю, помог ли ему наш разговор.

После его отставки мы виделись несколько раз. Обычно когда где-то смещают засидевшегося главного редактора, ему предлагают какую-нибудь почетную должность — «президента» или «шеф-редактора», или что-то в этом роде. Старков такое предложение принял. Говорят, даже продолжал ходить на редакционные летучки, но там ему откровенно хамили. Владислав Андреевич, всю жизнь называвший редакцию своей второй семьей, а себя ее «папой», уверенный, что его и в самом деле все искренне почитают и любят, довольно быстро узнал цену этим «членам семьи». После его похорон на поминках, которые состоялись в ресторане Дома журналистов, я, когда меня попросили сказать несколько слов, не удержался и упрекнул собравшихся там бывших коллег Старкова в предательстве. Потом меня отвел в сторону один из сотрудников и сказал: «Так это же он нас предал, продав свои акции». Я ему посоветовал прочитать книгу Юрия Любимова, особенно те ее главы, где он пишет о своих актерах.

Вообще последние годы перед продажей акций были для Старкова, судя по всему, непростыми. Кризис 1998 года газету сильно подкосил. Старков просто не знал, что делать. В целях экономии он закрыл вполне рентабельные приложения, оставив безнадежные. Сократил людям зарплату, многих уволил и в то же время, чтобы поддержать своих личных друзей, испытывавших в связи с кризисом затруднения, всех их взял к себе на работу, причем на приличные оклады. По редакции ходили какие-то химики, кинокритики, строители, единственной функцией которых было быть другом Старкова. Это, естественно, раздражало тех, кто там действительно вкалывал. Появились какие-то специальные официанты, специальные повара, обслуживавшие Старкова и сидевших у него часами друзей. Подходило время подписания номера в печать, а Тамара к шефу не пускает: там светская встреча. Мне, например, эта показуха неприятно бросалась в глаза. Я к такому барству не привык. Со Старковым что-то происходило. При мне он однажды кричал на какую-то немолодую сотрудницу так, что мне боязно стало даже не за нее, а за него. Потом начались совершенно экстравагантные выходки. На Новый, 2000-й год он опустошил какой-то секс-шоп и каждому сотруднику редакции прилюдно подарил по предмету оттуда. Почему-то он думал, что это ужасно всех развеселит. Но большинство не знало, куда деваться от неловкости. Однажды на юбилее газеты в Центре международной торговли я сидел за столом рядом с актрисой Э. Быстрицкой, старой-престарой. Она все время повторяла, глядя на Старкова: «Какой человек, какой человек!» Вдруг он сорвался с места, подошел к ней и стал целовать взасос. Поцелуй невероятно затянулся, возможно, он хотел этим присутствующих эпатировать, не знаю, но как только он от нее, наконец, оторвался, еле живая актриса тут же покинула зал. А Старков в это время уже целовал в губы подряд всех участников застолья, не обращая внимания на то, кто перед ним, мужчина или женщина. При этом он был совершенно трезв.

Уйдя из редакции, Старков первым делом стал транжирить полученные за акции деньги. Купил квартиры в центре Парижа и на Лазурном берегу, решил рядом со своей прежней дачей в Переделкино построить новую, причем по своему собственному проекту. Нарисовал и построил. Я там был на новоселье. Это был абсолютно круглый громадный дом, без единого угла, с большим количеством стекла, с массой бесполезных помещений. Спальню он себе соорудил на самом верху. Внутри спальни, над кроватью, была проложена прозрачная труба с крыши, чтобы, когда осенью пойдет дождь, можно было любоваться струями воды, которые вместе с осенними листьями будут стекать вниз. В спальню надо было добираться на прозрачном немецком лифте. Как только мы в него вошли, он застрял. Нас еле извлекли вручную. Короче, человек от души чудил.

Два раза в последний период его жизни я был у него в Париже. Сначала мы остановились у него на ночь с женой, когда делали пересадку, летя из Марокко. Старков был гостеприимен, хотя и грустен. Через полгода я приехал специально, прожил четыре дня. Он находился в каком-то взвинченном состоянии. Под конец мы поссорились настолько, что в ночь перед отлетом я уехал от него ночевать в гостиницу. Не поссориться было невозможно: он придирался к каждой мелочи. Я разговаривал громко на лестнице — соседи пожалуются! Отодвинул стул — останется царапина на полу! Пришел поздно — ты меня разбудил! В ресторане долго не несут заказанное — зачем ты заказал то, что так сложно готовится. Это был не человек, а один сплошной нерв. Не знаю, как с ним справлялся его водитель Борис, бывший для него в то время и нянькой, и секретарем, и поводырем.

То, что Старков болен, было видно невооруженным глазом. Он еле волочил ноги, его мучила одышка, и этот ужасный трескучий кашель, который он не мог остановить. Я осторожно поинтересовался, что происходит, где он лечится вообще. Выяснилось, что нигде. Я ему говорю: вы живете за границей, тут прекрасная медицина, деньги у вас есть, займитесь собой, в конце концов. Нет, говорит, я же языков не знаю, вот приеду в Москву, лягу в ЦКБ. Я ему: какое ЦКБ, окститесь, там дилетанты, туда врачей по блату берут, они ничего не умеют, сколько там людей загубили, ложитесь во Франции или в Швейцарии, наймите переводчика, в чем проблема. Тут он мне начинает рассказывать про какую-то знахарку, которую ему, кстати, та самая Желнорова посоветовала, которая сейчас книжку написала. Он надеялся на знахарку! При этом, когда я увидел, как он питается, я просто ужаснулся. Например, на завтрак он ежедневно жарил себе жирный-прежирный кусок свинины. Да еще с картошкой. Густо намазывал на хлеб сливочное масло. Это при его-то комплекции и одышке, при больном сердце. Думаю, домашние с ним просто не справились, предоставили самому себе.

Или он знал свой какой-то безнадежный медицинский диагноз и на все махнул рукой? Или не хотел жить по какой-то другой причине? Я его не узнавал. Это был не он.