Андрей Мальгин (avmalgin) wrote,
Андрей Мальгин
avmalgin

Старков. Часть первая



Мы были знакомы со Старковым с таких незапамятных времен, что пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить обстоятельства нашего знакомства. Но, кажется, я вспомнил. Начну, как всегда, издалека.

На днях я тут рассказывал о кинорежиссере Аскольдове. После того как меня в 1980 году выслали из Польши, он немного принимал участие в моей судьбе. И, в частности, познакомил со своим бывшим соседом (с которым он жил на Профсоюзной) Анатолием Туровым. Кстати, еще одним соседом у них был Зиновий Гердт. Анатолий Федорович работал заместителем главного редактора издательства «Знание», он там заведовал брошюрками в популярной серии «Новое в жизни, науке, технике». Брошюрки были предназначены для лекторов общества «Знание», но подписаться на них мог любой желающий (я, например, несколько лет был подписан на серию «Литература»). Для вступления в Союз писателей надо было представить две опубликованных книги, я надеялся, что Туров поможет мне издать брошюрку, которую можно было бы зачесть как одну из публикаций. Что в дальнейшем и случилось: моей первой книжкой была конъюнктурная брошюра «Поэзия труда» — о теме труда в советской поэзии.

Туров поначалу отнесся ко мне потребительски. Окей, сказал он, будет тебе брошюра, но сначала поработай литературным негром. И он отправил меня к престарелому академику Веникову, чтобы я написал за него книжку под названием «Транспорт энергии» в физической серии общества «Знание». В школе физика не была моим сильным местом, и поручение, которое дал мне Туров, было одним из самых трудных заданий в моей журналистской биографии. Я ежедневно приходил на «Новослободскую» к академику Веникову, и академик рассказывал мне о линиях электропередач, о теплопотерях и прочих весьма специфических вещах. Я записывал это на магнитофон «Грюндиг», привезенный из Польши, а вечером пытался из этого слепить что-то удобоваримое. Я просил его рассказывать доходчиво, но у него это не получалось. Он полагал, что доходчивым его научный поток сознания должен сделать я. Я умолял его отсекать детали и сообщать то, что может быть интересно массовому читателю — нет, он лепил все подряд, как будто читал доклад на научном форуме. Как бы то ни было, я с заданием справился. Во всяком случае, могу с полной ответственностью заявить, что работа лауреата Ленинской и Государственной премий академика В. А. Веникова «Транспорт энергии» написана мной. С первого слова до последнего. Веников был столь равнодушен к этой работе, что даже не стал вычитывать, что в итоге получилось. Предполагаю, что получилось говно. По-моему, в том подъезде, куда я, как на каторгу, ходил к Веникову, позже убили мою однокурсницу Мазепу, взявшую после замужества фамилию Политковская.

Еще у Турова было любимое детище — журнал «Наука и техника». Он его придумал, пытался в меру сил развивать, мечтал сделать его конкурентом прочно стоявшей на ногах «Науки и жизни». Но журнальчик был слабеньким — главным образом потому, что там мало платили. Я изредка писал туда заметки — чтобы не обидеть Турова. Мы с ним как-то незаметно сдружились. Я часто приходил к нему в здание Политехнического музея, где помещалось общество «Знание», а он почему-то, отложив другие дела, мог общаться со мной часами, причем общались мы отнюдь не о науке и не о технике. Туров, хоть был и большим начальником, делал первые шаги в литературе: писал такие пасторальные рассказики из деревенской жизни. Я опубликовал на них рецензию в одном из литературных журналов, и Туров был очень признателен. У них была небольшая компания, сплотившаяся на почве бани. Они ходили в баню втроем: Туров, брат Евгения Евтушенко Александр Гангнус и еще один Александр — Проханов (напомню, я рассказываю о событиях тридцатилетней давности). Когда в 1982 году меня взяли в отдел литературоведения «Литгазеты», моим первым заданием было организовать дискуссию о русском языке. Я решил заказать на эту тему статьи писателям с именами. Мой однокурсник Саша Галушкин работал литературным секретарем у Виктора Шкловского, и он сумел раскачать старика, давно статей не писавшего. Потом я позвонил в Ленинград Виктору Конецкому и тоже попросил что-нибудь написать на заданную тему. Конецкий написал. Он взял для разбора одну из статей Проханова, к которому тогда мама Юлии Латыниной навечно приклеила прозвище «соловей Генштаба», и убедительно и очень смешно показал на его примере, как не надо писать. Его рукопись у меня до сих пор хранится, я воспроизводил ее у себя в ЖЖ, поэтому не буду повторяться. Короче, статью Конецкого в «Литгазете» зарубили, и тогда я снял с нее копию и отдал Турову, чтобы он показал ее Проханову в бане. Тот показал, и Проханов стал жутко переживать, впал в депрессию и пожаловался моей начальнице, а та взгрела меня. Короче, за обсуждением подобных историй мы и проводили время с Туровым. Наше общение перешло в дружбу, все это продолжалось довольно долго, пока, наконец, не случилось непонятное: Туров отправился на какую-то конференцию в США и неожиданно попросил там политического убежища.

Все это было довольно странно, потому что в Москве у него только что родился ребенок, ему дали квартиру в цэковском доме на Бронной, и это были не те времена, когда семьям перебежчиков разрешали с ними воссоединяться. Когда я, работая в «Неделе», уже во время перестройки, приехал в Америку, я попросил коллег с «Радио Свобода» найти мне Турова. Они попытались, но потом по секрету сказали, что информация о нем закрыта и лучше не искать. Но кто-то из общих знакомых через какое-то время привез весть, что он где-то на западном побережье, бедствует, живет в конуре, работает чуть ли не мойщиком автомобилей и вообще жалеет о том, что сделал. Как бы то ни было, прямо перед тем, как неожиданно свалить, Туров познакомил меня с Владиславом Старковым. Буквально передал с рук на руки и дематериализовался.

По заснеженной улице, поднимая за собой снежный вихрь, мчится Луи — то в «бентли», то в BMW, то в «мерседесе», то в «порше», а то вообще в чем-то непонятном.

Туров был в некотором роде начальником Старкова. Он был заместителем главного редактора издательства, а должность Старкова называлась «отраслевой редактор». В его ведении находилось одно из изданий общества «Знание» (всего таких изданий были десятки), которое называлось «Аргументы и факты». Издание имело свою специфику: в отличие от других, оно выходило не ежемесячно, а два раза в месяц, и создано было не по инициативе самого общества, а по решению секретариата ЦК КПСС. Единственной задачей «Аргументов и фактов» была контрпропаганда. Бюллетень (газетой «АиФ» тогда можно было назвать с большой натяжкой, даже формат был негазетный) должен был в форме вопросов и ответов вооружать лекторов, проводящих на предприятиях политинформации. Чтобы лекторы могли противостоять тем «потокам лжи и клеветы», которые обрушивали на трудящихся западные радиостанции. Отсюда и форма подачи: вопросы и ответы. На случай, если встанет на политинформации трудящийся, наслушавшийся западных голосов, и задаст лектору каверзный вопрос. И этот вопрос не должен был застигнуть лектора врасплох. Старков честно отрабатывал свой хлеб. Ничего прогрессивного в тот период на страницах «АиФа» не публиковалось. А публиковались, например, скучнейшие таблицы, сравнивавшие урожай зерновых нынешнего года с предыдущими урожаями или с уровнем 1913 года. Иногда публиковались краткие биографии лауреатов Ленинской премии. Иногда упоминались диссиденты, но исключительно в негативном ключе. Фотографий не было вообще.

Туров и меня пытался приспособить к этому делу в качестве автора. Я пришел на Бронную, где в обычном жилом доме сначала в одной квартире, а потом в двух помещалась редакция, познакомился с редактором, то есть со Старковым. В редакции царила невероятная бедность. Окна были заклеены на зиму разрезанными на полосы газетами. Курить выходили на лестницу, стряхивая пепел в бумажный кулек. У входной двери стояло блюдце с молоком для кошки. Единственной редакционной машиной был газик — последний раз я такой видел в колхозе на Бородинском поле, куда нас, студентов, посылали на картошку. Платили какие-то копейки. Сотрудников у Старкова было человека четыре или пять, не больше, включая секретаршу Тамару, которую он взял с собой с радио, где работал до этого, и которая прошла с ним бок о бок всю его жизнь и похоронила его. На всю редакцию было два телефонных номера, один из которых принадлежал Старкову и он никого к нему не подпускал. Я много печатался в это время в центральной печати, стал даже лауреатом ежегодной премии журнала «Юность», был высокого о себе мнения, и было совершенно непонятно, как я мог применить себя на этой площадке. Там, по-моему, даже фамилии авторов не было принято тогда писать.

Однако я заморочил Старкову голову, и он написал письмо на журфак, который я заканчивал, чтобы они распределили меня к нему. Это была дымовая завеса: я вообще-то собирался в «Литгазету», куда в конечном счете и попал. Старков на меня обиделся и даже какое-то время не хотел со мной общаться. Впрочем, пауза продолжалось недолго, и время от времени я все-таки к нему на Бронную заходил. Однажды я поделился с ним своей бедой: на даче, которую я снимал в Переделкино, посреди зимы безнадежно сломалось отопление, и я оказался на улице. Надо было срочно куда-то переезжать. Неожиданно Старков мне сообщил, что у него самого дача в Переделкино, там тоже довольно старая отопительная система, требующая постоянного контроля, а они с семьей зимой живут в городе, и ездить им туда недосуг. И не согласился бы я переехать к нему на дачу (сейчас там тепло) и заодно приглядывать за системой?

Конечно, я согласился. Это был идеальный вариант. Мне не надо было искать съемную квартиру в Москве, я перетащил вещи с дачи на дачу, и к тому же он не собирался с меня брать денег, я поселился у него совершенно бесплатно.

Дача, на которой я жил до Старкова, считалась генеральской. Это была довольно скромная бревенчатая изба: две теплых комнаты внизу и одна в мансарде, плюс еще с двух сторон две больших, но летних веранды. В моем распоряжении была кухня и одна из комнат, самая скромная. Туалет на улице, типа очко. Сдала мне это жилище генеральская вдова. Сам покойный генерал Середа был генералом стройбатовским, но, похоже, в былые времена в строительных войсках генералы соблюдали скромность.

Совсем другое дело — старковский дом. Собственно, это была дача родителей жены (они к тому времени умерли). А папа, надо сказать, у Юли был непростой — во время войны и несколько лет после генерал-полковник Ф. Ф. Кузнецов возглавлял ГРУ, а затем многие годы был начальником Главного политического управления Вооруженных сил. Начиная с 1939 года, на протяжении четверти века, Федор Федотович был членом Центральной ревизионной комиссии, кандидатом в члены ЦК. Вокруг дачи простирался сосновый лес, за деревьями не было видно не только соседских дач, но и соседских заборов. И соседи тоже были непростые. Например, на той же улице был дом А. И. Микояна (правда, когда я там жил, в этом доме обосновался его внук, музыкант Стас Намин, взявший себе псевдоним в честь мамы — Нами). Помимо партийной и советской верхушки на этой длинной улице проживали довольно странные персонажи, так сказать, богема. Среди них выделялся Виктор Луи, живший со своей английской женой в роскошном доме с отдельно стоящим гаражом, в котором стояло не меньше десятка машин. Время от времени приходилось наблюдать, как по заснеженной улице, поднимая за собой снежный вихрь, мчится Луи — то в «бентли», то в BMW, то в «мерседесе», то в «порше», а то вообще в чем-то непонятном. За рулем он всегда был в очках. Как раз в тот короткий промежуток, когда я там жил, у Луи сгорел деревянный гараж, а вместе с ним и его коллекция автомобилей. Ну что же, Луи построил новый, каменный, и начал заполнять его новыми машинами. Напомню, что я прожил на этой улице зиму 1984–85 годов, то есть при К. У. Черненко, совсем не в либеральную эпоху.

Луи был крупнейшим спекулянтом произведениями искусства и одновременно крупнейшим агентом КГБ. Сидя на старковской даче, я услышал по «Голосу Америки» такую новость: американская телекомпания купила у Виктора Луи запись, сделанную в городе Горьком, где в это время находился в ссылке А. Д. Сахаров. Считалось, что Сахаров держит голодовку, а на записи он в компании Елены Боннер очень даже обильно кушал, читая при этом свежую западную прессу. Оператор специально показал обложку журнала, который держал в руках Сахаров, чтобы подчеркнуть, что дата записи соответствовала времени голодовки. Причем журнал в руки Сахарова вложил лично Луи, якобы приехавший к Сахарову взять интервью для немецкого журнала «Бильд». «Голос Америки» утверждал, что никакого оператора Луи с собой не привозил. Значит, снимали скрытой камерой. Я страшно удивился: зачем же Сахаров его пустил? То, что Луи крупнейший провокатор, все понимали, и все-таки столичная тусовка не гнушалась посещать его вечеринки. Евтушенко, когда узнал, где именно я поселился (его водитель помог мне перевезти вещи), сразу меня предостерег: ни в коем случае ни ходи к Луи. Собственно, кто бы меня туда впустил. Но я у Евгения Александровича спросил: «Но сами-то вы там были?» — «Я — другое дело».

Это, собственно, было не совсем Переделкино, административно этот кусок леса относился к Баковке. Сейчас там, в этих соснах, живут в своих поместьях другие жильцы. Например, Иосиф Кобзон, Валентин Юдашкин, ставший миллионером бывший подмосковный губернатор Громов. Старые деревянные заборы сменили пятиметровые каменные ограждения с телекамерами по периметру. Но я все-таки рассказываю о другом времени.

Дача Старкова была хоть и большой, но находилась в плачевном состоянии. Из всех щелей дуло, с горем пополам я утеплил одну из спален и там обосновался. Иной раз, чтобы выйти из спальни на кухню, приходилось надевать шапку. На стенах висели огромные, но безвкусные картины, вывезенные генералом Кузнецовым из Германии. Преобладали сцены из античной жизни. В столовой стоял бронзовый рыцарь, у него откручивалась голова. На постаменте было написано: «Герру директору гимназии от коллектива учителей». Я спрятал в рыцаря все, что у меня было ценного. Потому что в любой момент ожидал нападения грабителей. Кругом безлюдный лес, ни до кого не докричишься, забор частично сгнил, частично завалился. Когда поднимался ветер (а зимой он там был всегда), весь дом ходил ходуном, скрипел, издавал самые жуткие звуки. Моя будущая жена, посещавшая меня в этом моем временном пристанище, была в ужасе. Кстати, на этой даче был зачат мой ребенок. Я старался приглашать туда почаще своих друзей, для них это тоже была экзотика, приезжали с удовольствием, хотя пешком через сугробы туда в зимнее время пробиться от станции было непросто. В целом жилось мне там нескучно. Однажды, когда у меня сидела оживленная пьяная компания, нагрянул Старков. Со своей развеселой компанией. Сидя за рулем, привез на собственной «копейке». Возникла неловкая ситуация. Компании никак не могли совместиться. Не помню, как мы вышли из положения. Однако когда морозы кончились и риск размораживания дома сошел на нет, Старков попросил меня съехать. Я съехал прямо в загс. Через две недели после того, как я женился, генеральным секретарем ЦК КПСС стал М. С. Горбачев, началась перестройка, а вместе с ней и у меня, и у Старкова профессиональная жизнь круто изменилась.

Я проработал в «Литературной газете» четыре года — с лета 1982 по осень 1986. То есть при четырех генсеках. И каждый раз, когда хоронили одного руководителя страны и его место занимал следующий, редакцию начинало лихорадить. Руководство газеты пыталось понять вкусы и предпочтения нового генерального секретаря, с нетерпением ждало новых ценных указаний. Это касалось даже первой, литературной, тетрадки. Надо же было понять, кого из писателей славить, а кого травить. Вдруг по незнанию затравишь любимца? Или восславишь того, кого новый руководитель не переваривает?

На каком-то совещании с главными редакторами Горбачев, потеряв контроль над собой, стал орать на Старкова. И закончил так: «На вашем месте я бы написал заявление об уходе».

Когда появился Горбачев, на самом деле ясность наступила не сразу. А надо сказать, что в литературе тогда существовали две непримиримые группировки: почвенники (во главе с журналом «Наш современник») и западники («Новый мир»). «Литгазета» целиком и полностью была на стороне последних. И западники, и почвенники имели своих сторонников на самом высшем уровне, время от времени бегали за защитой в ЦК, а ЦК посылал громы и молнии поочередно то в одну, то в другую сторону. Когда в семидесятые годы «Литгазета» напечатала статью партийного функционера А. Н. Яковлева «Против антиисторизма», громящую почвенников, в ЦК пожаловался Шолохов и Яковлева сняли с работы и отправили послом в Канаду, где он просидел десять лет. Горбачев, придя к власти, о нем вспомнил, назначил сначала заведующим отделом пропаганды, куратором СМИ, а потом секретарем ЦК. Пик же репрессий против журнала «Наш современник» пришелся на начало восьмидесятых, еще при Брежневе — было даже принято специальное постановление ЦК.

Возвращение Яковлева внушило западникам, окопавшимся в «Литгазете», некоторые надежды. Но начальство ждало конкретных высказываний молодого генсека. Тот высказываться не спешил. Наконец, выступая на какой-то конференции, Горбачев вдруг похвалил критика Татьяну Иванову, которая была заместителем главного редактора в «Нашем современнике». На низшем уровне все сразу приуныли, но начальство обрадовалось — появилась хоть какая-то ясность. Татьяне Ивановой оборвали все телефоны, приглашая немедленно выступить на страницах газеты по любому вопросу, какой она сочтет нужным. А Коротич переплюнул всех: он взял Иванову на работу обозревателем, положив ей колоссальную зарплату. После чего Иванова вмиг стала перестроечным публицистом, и с той же энергией, с какой она обрушивалась прежде на наймитов Запада, она теперь стала клеймить «противников преобразований», советских ретроградов и «агрессивно-послушное большинство». Я после «Литгазеты» работал заведующим отделом литературы и искусства в «Неделе», так вот, Татьяна Ильинична была одним из моих предшественников (при этом еще и парторгом), и то, что мне рассказывали старожилы редакции, совершенно не вязалось с ее образом пламенного борца за перестройку и гласность, который у нее в тот момент был. Сейчас Татьяны Ивановой уже нет в живых, о ней мало кто помнит, но она воспитала талантливого сына — фотографа и телеведущего Тимофея Баженова.

Старков, хоть и был руководителем крохотного СМИ, тоже держал нос по ветру, боясь сделать лишнее движение. Но общее направление он уловил верно, и «Аргументы и факты» стали публиковать вещи, немыслимые раньше. Например, статистику по репрессиям, факты о коллективизации и так далее. Потом было возмутившее ветеранов интервью с историком Самсоновым по поводу Отечественной войны, с «Аргументами и фактами» стали спорить в других изданиях, что для общего пиара было неплохо. Читатели быстро заметили, что из «Аргументов» можно почерпнуть что-то интересное, газету стали покупать, но тогда тиражи не зависели от спроса в розницу: их определяли сверху. Принципиально важным было число подписчиков: по окончании подписки руководство каждого издания ставило ЦК перед фактом: вот видите, хочешь — не хочешь, а надо увеличивать тираж. И тираж «Аргументов» стал расти. В ЦК вспомнили, зачем они создавали это издание, и стали требовать, чтобы принципиальные материалы сначала показывали им. Старков не только не был против, он был польщен таким вниманием и с удовольствием ездил в ЦК общаться. Его стали приглашать на «взрослые» совещания, где он сидел рядом с такими зубрами, как Егор Яковлев и Коротич. При этом до конца 1989 года издание твердо поддерживало Горбачева и откликалось на каждое его слово.

В конце лета 1989 года на ВДНХ проходила международная книжная ярмарка. Огромная, как никогда. Издательства представили так называемую перестроечную литературу, как бы соревнуясь между собой, кто издал больше запрещенных ранее текстов. Приехали представители западных издательств, в том числе эмигрантских. Они откровенно раздавали посетителям ярмарки антисоветскую литературу. А посетителей было — море. Совершенно случайно я встретил в этой толпе Старкова. Мы разговорились. Я как раз вернулся из Нью-Йорка, откуда привез целый чемодан антисоветчины. Там был такой книжный склад, где всем желающим выдавали всевозможную русскоязычную литературу. Старков захотел посмотреть. Мы вышли с выставки и пошли в Сокольники, где я жил, пешком! Часа три шли, но время не ощущалось: мы настолько были увлечены беседой и вообще друг другом, что времени не замечали. По дороге нас застиг дождь, мы развернули зонтики и продолжали беседовать. Потом дождь кончился, появилось солнце, мы продолжали беседовать. Потом снова пошел дождь — а мы все идем и беседуем.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →