Андрей Мальгин (avmalgin) wrote,
Андрей Мальгин
avmalgin

Category:

"Как же надо было ненавидеть Россию!" (В.Солоухин о Демьяне Бедном)

Это было в Кахетии, на даче у Георгия Леонидзе. Ведь во время
таких вот "декад", помимо официальных встреч и "мероприятий",
"разбирают" нас, участников, по своим домам грузинские писатели. То
Ираклий Абашидзе, то Константин Гамсахурдиа (папа первого
президента Грузии, кстати - А.М.)
, то Иосиф Нонешвили...

Теперь вот Георгий Леонидзе на своей даче.

Неторопливы и велеречивы грузинские застолья, рассчитаны они
на много часов. Успеют сидящие за столом и произнести все
необходимые тосты, успеют грузины и спеть свои песни, успеют и
почитать стихи. В этот раз настроение сложилось такое, что поэты (и
прославленные поэты!) начали вдруг один за другим читать не свои, а
чужие стихи. Это часто бывает. Ведь у каждого поэта - профессионала
есть любимые чужие стихи, а прочитать такое стихотворение под
настроение все равно что спеть хорошую песню. Вот и зазвучали
Гумилев, Цветаева, Блок... Кто-то прочитал "Мать" Николая Дементьева,
кто-то "Зодчие" Дмитрия Кедрина, кто-то "Прасковью" Исаковского. Так
шло, пока Сергей Васильев не встал и не оперся руками о край стола,
словно собирался не стихи читать, а произносить речь на московском
писательском собрании. Он выдвинул вперед тяжелый свой подбородок,
оперся кулаками (а рукава засучены) о край стола и в своей манере (то
есть немного гнусавя в нос) заговорил:

- Да, дорогие друзья, да, да и да.
Как только мы начинаем читать любимые стихи, сразу идут Гумилев и
Блок. Хорошо, что прозвучали тут милые наши, можно сказать,
современники: и Коля Дементьев, и Боря Корнилов, и Паша Васильев. Но
я вам сейчас прочитаю одно прекрасное, воистину хрестоматийное
стихотворение поэта, имя которого никогда, к сожалению, не возникает
уже много лет в наших поэтических разговорах. Что-то вроде дурного
тона. А между тем - напрасно. И я сейчас, идя наперекор
установившейся традиции, назову это имя - Демьян Бедный.

Тут действительно шумок пробежал по застолью, так
неожиданно оказалось это для всех, хотя и непонятно было, то ли это
одобрительный шумок, то ли от удивления.

- Да, да и да! И чтобы показать вам, какой это был все-таки
превосходный поэт, я прочитаю сейчас одно его стихотворение. Это
маленький шедевр, забытый, к сожалению. А забывать такие стихи нам не
следовало бы.

И Сергей Васильев, еще больше выставив вперед свою тяжелую
нижнюю челюсть и еще тверже опершись о край стола большими
волосатыми руками (кулаками), внятно донося каждое слово, проникаясь
каждым словом до глубин своей собственной души, прочитал нам
стихотворение, которое перед этим назвал шедевром.

НИКТО НЕ ЗНАЛ...

Был день как день, простой, обычный,
Одетый в серенькую мглу.
Гремел сурово голос зычный
Городового на углу.

Гордяся блеском камилавки,
Служил в соборе протопоп.
И у дверей питейной лавки
Шумел с рассвета пьяный скоп.

На рынке лаялись торговки,
Жужжа, как мухи на меду.
Мещанки, зарясь на обновки,
Метались в ситцевом ряду.

На дверь присутственного места
Глядел мужик в немой тоске,
- Пред ним обрывок "манифеста"
Желтел на выцветшей доске.

На каланче кружил пожарный,
Как зверь, прикованный к кольцу,
И солдатня под мат угарный
Маршировала на плацу.

К реке вилась обозов лента.
Шли бурлаки в мучной пыли.
Куда-то рваного студента
Чины конвойные вели.

Какой-то выпивший фабричный
Кричал, кого-то разнося:
"Прощай, студентик горемычный!"
.............................

Никто не знал, Россия вся
Не знала, крест неся привычный,
Что в этот день, такой обычный,
В России... Ленин родился!


Закончив чтение, Сергей Васильев обвел застолье победоносным,
прямо-таки торжествующим взглядом. Те, кто постарше, по-патриаршьи
закивали головами: "Да, да, забываем нашу классику, наши
хрестоматийные стихи". Иные - помоложе - просветлели, словно
омылись в родниковой воде, один озарился, раскуривая трубку, как бы
собираясь высказать что-то еще более одобрительное. Прокофьев
потянулся чокаться к декламатору, а сам толкал Доризо, сидящего по
соседству: "Кольк, Кольк, а?" И вот-вот расплачется от умиления:

"Кольк, Кольк, вот как надо писать-то".

Не знаю уж, как получилось, то ли я насупился угрюмо над своим
бокалом, не поднимая глаз, то ли какие-то особенные ледяные эманации,
флюиды излучались от меня на все застолье, но только все как-то вдруг
замолчали и уставились на меня выжидающе, вопросительно, словно
предчувствуя, что я сейчас могу встать и высказаться. Хозяин дома, как
чуткий и опытный тамада, тотчас и дал мне слово.

"Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю". Хочу отметить, что миг
преодоления чугунного земногопритяжения, миг, когда человек, преодолевая
в первую очередь сам себя,поднимается на бруствер, над которым свистят пули,
и уже не думает больше ни о чем, даже о том, много ли секунд или минут отпущено
ему на то, чтобы ни о чем больше не думать, должен отметить, что этот миг
преодоления самого себя - великий миг.

Неужели они ждали, что я сейчас провозглашу здравицу за
бедного и забытого Демьяна или, на худой конец, за Сергея Васильева,
вспомнившего забытое стихотворение? Или уж не ждали ли они, что я
провозглашу тост за героя стихотворения и за тот день, за тот
знаменательный для всей России (и всего мира) день, когда вот-де
родился в Симбирске мальчик, и никто этого в тот день не заметил, не
знал. Или провозгласить бы мне тост за всю Россию, которую
новорожденный впоследствии - предполагается всеми людьми - вывел
из тьмы, осветил и спас. Но я уже встал, и стакан, как я успел заметить,
отнюдь не дрожал в моей руке.

- Персонаж только что прочитанного пасквиля на Россию
назвал однажды Льва Толстого срывателем всех и всяческих масок.
Очень ему нравился этот процесс, включая и ту стадию, когда вместо
"масок" начинают срывать уже одежды со своей собственной матери,
стремясь обнажать и показывать всему свету ее наиболее язвенные места.
Для родного сына занятие не очень-то благородное и похвальное. Но
Толстой был хоть гений. Тот, еще до того, как заняться срыванием всех и
всяческих масок, чем заслужил от главного ненавистника России похвалу
и даже звание зеркала революции, тот хоть успел нарисовать нам образ
великой и просвещенной, красивой и одухотворенной России.
Вдохновенный портрет ее вырос перед нами из ее военного подвига и
составился из отдельных прекрасных образов: Андрея Болконского,
Наташи Ростовой, Пьера Безухова, Пети Ростова, Левина и Кити,
Вронского и Анны Карениной, Оленина, Марьянки, Ерошки, Кутузова,
Тушина, Багратиона, Дениса Давыдова...
Что же мы услышали здесь, извергнутое в свое время, если не
ошибаюсь, в 1927 году, грязными и словоблудными устами Демьяна
Бедного, который по сравнению со Львом Толстым не заслуживает,
конечно, другого названия, кроме жалкой шавки, тявкающей из
подворотни?

Рокот недоумения и возмущения прошелестел по застолью. Но,
как видно, соскучились они в своем сиропе по острому, никто не оборвал,
не пресек, давая возможность высказаться.

- Я сознательно груб. Но мои эпитеты (перефразируя известное
место у Белинского) слишком слабы и нежны, чтобы выразить состояние,
в которое меня привело слушание этого стихотворения, а точнее сказать,
стихотворного пасквиля на Россию. В каждом из нас, как в организме,
много всякого. Считается, что и каждом из нас приблизительно по 1400
граммов мозга, около четырех литров крови, но, конечно, есть (в
кишечнике) и кое-что еще. На что смотреть и что нюхать . . .
Что такое Россия в 1870 году? Творит Достоевский. Звучат новые
симфонии и оперы Чайковского. В расцвете творческих сил Толстой.
Роман за романом издает Иван Сергеевич Тургенев ("Вешние воды" -
1872 год, "Дым" - 1876, "Новь" - 1877). Александр Порфирьевич
Бородин создает "Богатырскую симфонию", оперу "Князь Игорь", а как
химик открывает в 1872 году (одновременно с Вюрцем) альдольную
конденсацию. Не знаю, право, что это такое - альдольная конденсация,
- но верно уж факт не менее важный, нежели пожарный на каланче. Да,
так вот, звучат симфонии и оперы русских композиторов, в деревнях
звучат народные песни, хороводы. Сошлемся на Некрасова:
"Будут песни к нему хороводные
из села на заре долетать,
будут нивы ему хлебородные (хлебородные, заметьте)
безгреховные сны навевать".
Менделеев уже открыл свою периодическую таблицу, Тимирязев
вот-вот начнет читать свои блестящие лекции. В Москве возводится
грандиозное ослепительно белое златоглавое сооружение - памятник
московскому пожару, Бородину и вообще победе над Наполеоном. В
России от края до края бурлит 18 000 ежегодных ярмарок. Через восемь
лет Россия, жертвуя своей кровью, освободит ближайшую родственницу,
сестру Болгарию, от турецкого ига... Я думаю, если бы поднять газеты
того времени, мы найдем там много такого, что можно было бы почитать
с гордостью за Россию, за ее общественную жизнь, за ее дела. Ведь
именно на эти годы (и на 1870-й в том числе) приходится активная
научно-исследовательская деятельность, скажем, Пржевальского и
Миклухо-Маклая.
И что же поэт-пасквилянт выбрал из всей российской
действительности того времени, чтобы показать свету? Повторяю в
коротком пересказе. Серенькая мгла. А почему, собственно, в апреле
серенькая мгла? Более вероятно, что день был яркий, весенний, грачи
прилетели, ледоход на Волге. Городовой на углу и поп в соборе. У дверей
питейной лавки шумит пьяный скоп. Очередь, что ли, там за водкой на
полкилометра? На рынке лаются торговки. Не просто ведь торгуют
всевозможной изобильной снедью, а обязательно лаются. А чего бы им
лаяться, когда всего полно - и снеди, и покупателей? Мещанки мечутся
в ситцевом ряду. Это уж совсем что-то непонятное. Ситцев огромный
выбор, ситцы дешевые, на всех хватит, и завтра их будет столько же, и
каждый день, каждый год вплоть до того дня, когда к власти придет тот,
кто родился в этот апрельский денек. Вот тогда действительно с ситцами
будет покончено, тогда будут метаться наши женщины в поисках ситцев,
а в те времена... Непонятно. На каланче пожарный, прикованный, как
зверь к кольцу. Ну, знаете ли... Не хватает уже ни слов, ни злости. При
чем тут пожарный, который исправно на каланче несет свою службу, свое
дежурство? Солдатня марширует под угарный мат. Не просто солдаты,
русские солдаты, герои Измаила, Бородина, Севастополя (а вскоре и
Щипки), а солдатня. Почему солдатня? Потому что подчиняются своим
командирам, потому что служат царю и отечеству, а хуже этого, с точки
зрения младенца, народившегося в тот апрельский денек, ничего быть не
может...
Возникает вопрос, зачем понадобилось из яркой, златоглавой,
колокольной, ярмарочной, стерляжьей, песенной, хороводной,
мастеровой, пахотной, сенокосной, привольной, ледоходной, блинно-
катально-масленичной, пасхальной, светловодной, боровой, черноземной,
соловьиной России делать серенькую, скучную, невзрачную, бедненькую,
затюканную Россию? А очень просто. Ведь если Россия богата, могуча,
изобильна, просвещенна, то какой же смысл в рождении того человека,
который придет и возьмется ее переделывать? Нечем будет оправдать
появление этого человека и те реки крови, которые он прольет, и то
разорение, которое он принесет в страну, и миллионы погибших с голоду,
и вакханалию уничтожения, опустошения, ограбления...
Как же надо было ненавидеть Россию, свою родную мать, чтобы
собрать в одно стихотворение все наиболее грязное, мерзкое, да и не
просто собрать, но пасквильно, клеветнически преувеличить и даже
выдумать и преподнести нам эту вонючую жижу, чтобы мы ее нюхали.
Вот вы, хозяин стола, - грузин. Возможно ли, чтобы грузинский поэт
написал бы нечто столь же омерзительное о прошлом своей страны?
Только мы, самоеды и предатели, мало того что способны написать такое,
способны еще и восхищаться этой гадостью сорок лет спустя после ее
написания.

Меня уже понесло, а между тем надо было сворачивать на тост.

- Есть табу. Есть запретные вещи. Нельзя взрослому человеку,
мужчине, подглядывать, как раздевается мать. Вот он раздвинул
занавесочку и в щелочку подглядел: "Гы-гы, сиськи висят!" И снова
щелочку закрыл, и ничего словно бы не случилось. Нет, случилось! Он
переступил запретную грань. В душе своей. Из человека он превратился в
хама.
А я нарисую и еще более трагическую ситуацию. Представим
себе, что разбойники под угрозой оружия и смерти заставили взрослого
мужчину изнасиловать собственную мать. Их было несколько сыновей.
Один, хоть и наставлены пистолеты и приставлены ножи к горлу,
бросился на разбойников и тотчас погиб. Что же, были у России и такие
сыновья. Подставьте сюда все восстания, прошумевшие в России после
захвата власти бандитами в 1917 году, восстания Ижорско-Колпинское,
Путиловское, Кронштадтское, Ярославское, Тамбовское, Пензенское,
Ижевское, Астраханское, Якутское, Хакасское, восстания по всему Дону,
по всей Сибири, Белое добровольческое движение - и все это было
потоплено в крови. Все это были сыновья России, которые предпочли
погибнуть, но избежать насилия и позора. Второй брат под угрозой
бандитов покорился и совершил насилие. Третий, хоть сам и не
насильничал, но смотрел, как насильничает его брат, и не пошевелился,
потому что у горла - нож. И вот они оба остались живы, но жалка их
участь и страшна их жизнь. И что же теперь с них спрашивать? Они
теперь могут все, и ничего недозволенного для них нет. После насилия
над собственной матерью что для них осталось святого? Что для них
насилие над чужой женщиной? Или вообще над другим человеком?
Взрывать, жечь, убивать, мучить, предавать, доносить - все пожалуйста!
А уж глумиться на словах - про это и говорить нечего.
Вы можете не поддержать меня в этом тосте, но я хочу выпить за
настоящие сыновьи чувства, за настоящее мужество, которое
предпочитает смерть покорности и позору. Я рад провозгласить этот тост
на древней грузинской земле, которую всегда отличали рыцарство,
благородство, доблесть. Ваш'а!..

Владимир Солоухин. Последняя ступень.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 50 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Recent Posts from This Journal