Category: лытдыбр

avmalgin

Мир тесен

В том, что мир тесен, я убеждался многократно. Судите сами.

В детстве я мечтал стать журналистом, и стал им. Ни в семье, ни в ближайшем окружении родителей не только журналистов, но даже гуманитариев не наблюдалось. Журфак считался блатным факультетом, и не было никого, кто мог бы оказать мне протекцию. К тому же для поступления нужны были публикации в печати, а ни в какие редакции я не был вхож.

Заранее, за год, я записался на подготовительные курсы и после школы на электричке из своего Зеленограда ездил слушать лекции Розенталя, Татариновой и прочих профессоров, которым следующим летом мне предстояло сдавать экзамены. Еще я поступил в школу юного журналиста, где со школьниками занимались студенты журфака. Я хотел работать на радио, а все почему-то в газетах. Поэтому радио-группа там была одна, а газетных много. Специальность нам там преподавали Лапшин и Славкин (Лапшин впоследствии утонул, к сожалению), а русский язык и литературу – девушка с первого курса Медникова. Марина ее звали.

Я очень благодарен Марине за то, что учила нас, школьников, по университетской программе. Например, я узнал от нее, что такое субстантивация прилагательных, и надо же такому случиться, именно этот вопрос оказался во вступительном билете. А сидел передо мной на экзамене лично Дитмар Эльяшевич Розенталь. И он мне потом говорил, что был уверен, что на этот дикий вопрос ни один школьник ответить не сможет. А я ответил.

Еще спасибо Марине за то, что она отнесла мое выпускное сочинение Юре Щекочихину в «Комсомолку», а Щекочихин – раз! – и его напечатал там у себя в «Алом парусе». Для вступительной комиссии публикация не в какой-то районной газете, а в самой «Комсомольской правде» была большим плюсом. А с Юрой меня связали на долгие годы дружеские отношения, вплоть до его трагической смерти. Их не омрачило даже то, что я наехал на Лебедева-Кумача, уличив его в плагиате, а Юра жил в его мемориальной квартире на улице Горького, так как был женат на внучке сталинского стихотворца.

Марина вращалась в кругу великолепных девушек, которые, как мне, школьнику, казалось, были представительницами золотой молодежи. Особенно я обратил внимание на одну, на которой спустя десять лет женился и по сей день живем в мире и согласии. Чтобы понравиться девушкам, я убедил родителей поехать со мной на станцию Сходня, где, как доложила разведка, выбросили в продажу югославские желтые мужские ботинки на платформе. Они стоили безумных денег, а местные, наверное, их не покупали еще и в силу того, что они были уж слишком вызывающими. Матушка отдала за них всё, что у нее было с собой в кошельке. Я потом спрашивал у жены, помнит ли она эти ботинки. Нет, говорит, не помню. А жаль: я так старался.

По окончании вступительных экзаменов на двери факультета вывесили списки принятых. Там я себя не нашел. Мне не хватало пол-балла. Проходной был, кажется, 19, а я набрал 18,5. Удрученный, я пошел забирать документы в приемную комиссию. Там мне сказали: «Какие документы? Вы же приняты!» Оказалось, надо было смотреть список международного отделения. Приняли меня именно туда, хотя я туда не просился.

Оказалось, что на международное отделение принимали только лиц мужского пола, только с московской пропиской и, упаси бог, не евреев. И среди тех, кто набрал 19 баллов, не нашлось достаточного количества отвечающих этим трем критериям. Поэтому зачислили тех, у кого балл чуть ниже. Короче, мне повезло, и я стал студентом.

Надо сказать, что я с детства был заядлым полонофилом. То есть любил все польское. Покупал польские журналы, а в викторине журнала «Горизонты техники для детей» даже занял первое место. Из Польши мне прислали приз – тяжелую посылку с красивыми альбомами про польские достопримечательности. Когда я пришел на зеленоградскую почту за посылкой, мне сказали: ой, вам надо поехать за ней по такому-то адресу на Комсомольскую площадь. Я поехал на Комсомольскую площадь и там в здании без вывески меня ожидал, как я теперь понимаю, кагэбэшник, который меня, четырнадцатилетнего, заставил дать письменное объяснение, какие у меня есть связи с Польшей.

Но вернемся к журфаку. Так как, помимо Польши, я обожал радио (особенно Би-Би-Си и «Голос Америки»), я прибился к польской редакции Иновещания и много времени проводил там, на Пятницкой. Меня полюбил начальник польской редакции Леонид Сергеевич Сигал, и в дальнейшем он сыграл свою роль в том, что я отправился продолжать учебу в Польшу. Им нужны были люди, в совершенстве знающие польский язык, и при этом не поляки. Потому что полякам доверять нельзя.

Collapse )
avmalgin

Как Березовский нанимал себе журналистов

Три фрагмента из книги Петра Авена "Время Березовского". Не журналисты интервьюируют Авена, а он их.

СЕРГЕЙ ДОРЕНКО



Авен: В важнейших коллизиях 90-х годов, включая выборную кампанию 1996 года и потом известную борьбу с Лужковым и Примаковым, ты был на самом острие. Поэтому мое желание поговорить с тобой очень естественно. Начнем хронологически: когда ты познакомился с Борисом?

Доренко: Познакомились мы сначала за кадром, то есть мы не виделись, но уже были знакомы заочно. Это имело принципиальное значение. В июне 1994 года на подъезде к клубу ЛогоВАЗа его взорвали. Он был весь в каком-то мясном фарше из тела собственного водителя, потому что водителя разорвало в клочья, часть лица у него была обожжена.

А: Я был там, я приехал примерно через 15 минут после этого.

Д: А я со съемочной группой приехал, может быть, через часа два, издеваться. И я был абсолютно в гневе.

А: А почему издеваться?

Д: Я скажу почему. Я тогда снимал программу “Подробности”, которая шла в 20:20, после “Вестей”. И я приехал туда с таким пафосом, что подонки богатеи – безусловно, бандиты и негодяи, потому что хороший человек не может быть столь богат, – стреляют друг в друга на наших улицах. Тогда в эфире я сказал, что хотел бы сделать большой полигон, где все эти подонки стреляли бы друг в друга, мучили, пытали, взрывали, резали бы ремни из спин, – специальное место, где мразь разбиралась бы друг с другом. Я сказал: “Мне не жалко Березовского, я в восторге, что его взорвали, но там могла идти учительница и нести кефир. Домой идет, уставшая, ноги болят, и рядом взрывают Березовского. Разве это прилично – мешать добрым людям? Взрывайтесь где-то в специальном месте” – вот о чем я сказал. Борис знал о том, что я снимаю, знал, что мы были единственной съемочной группой на подступах к дому.

А: Вас пустили в дом или вы были снаружи?

Д: Не пустили. Мы снимали его отдаленные рубежи охраны. Там в здании напротив стоял на балконе человек с биноклем и с оружием, кто-то из его людей контролировал, нет ли снайперов, и мы все это сняли. И он смотрел это по телевизору. И вот это сыграло ключевую роль, потому что когда он услышал, как я говорю, что нам не жалко мерзавцев, но нам жалко, что мерзавцы взрываются рядом с нами, – тогда он, весь обожженный, переломанный, в мясе охранника, сказал себе: “Я обязательно добуду этого журналиста, я обязательно с ним познакомлюсь, мы обязательно будем вместе”. Вот такой у него был вывод, необычный.

А: Парадоксальный, да.

Д: В 1995 году мы случайно снова встретились, когда убили Влада Листьева. Это было 1 марта. Надо сказать, что тогда поговорить некогда было – Березовский был мрачен, убит тем, что убили Влада и что сорвется проект “ОРТ”. А я был партнером Ирены и Дмитрия Лесневских и, в сущности, не играл первую скрипку, а готовил программу. Но так случилось, что я с Владом перед этим за неделю виделся, и у меня было ужасно подавленное состояние из-за того, что вот парня видел, руку жал, говорил, и так получилось противно. Но мы с Березовским там были вместе.
А позже мы делали программу “Версии”, делала Ирена Лесневская и Дима Лесневский, для Первого канала. И вдруг в какой-то момент меня выгоняют с Первого канала. И выгоняет, как мне представлялось, Березовский. Потому что он же был ответственным за Первый канал перед Ельциным. А всего-то я сказал, что вранье, будто у Ельцина стенокардия, потому что стенокардия лечится таблеткой нитроглицерина, а человек исчезает надолго. Конечно, это вранье. И я сказал, что у Черномырдина было шунтирование, они нам об этом не говорят, а врачи обсуждают между собой.
Значит, Черномырдин высказался обо мне, Коржаков высказался, что надо выгонять меня, в общем – все-все. И насколько я понимаю, Ельцин, который никогда не вмешивался в дела прессы, тем не менее с отчаянием сказал где-то: “Ну неужели ничего нельзя сделать с этим Доренко?” Он это сказал, и вот Березовский пришел ко мне, чтобы со мной поговорить. И я его не принял – это вторая заочная встреча.

А: Он пришел прямо на телевидение к Ирене?

Д: Он пришел к Ирене Лесневской. А я спрятался в студии, ел там курицу и писал текст. Нас тогда Ирена бесплатно кормила куриными ножками. И я ел курицу, а Березовский, оставив охрану внизу, поднялся, как простой человек, наверх. И это тоже, кстати, не может не тронуть по-настоящему – он сидел и 40 минут ел арбуз. У меня ребята привезли из экспедиции арбуз.

А: Он был совершенно не чванливый, это правда.

Д: Он сел, моя продюсерша порезала ему арбузик и кормила его арбузом ровно 40 минут. Он сидел в 10 метрах от меня, соседняя дверь, и спрашивал: “Сережа уже освободился?” Продюсерша Ленка прибегала, говорит: “Ну, ты освободился? Дурак, тут сидит Березовский, ты понимаешь или нет?” Я говорю: “Лена, я пишу текст. Я его звал?” – “Нет”. – “Он приехал сам?” – “Да”. – “Я его обещал принять?” – “Нет”. Я говорю: “Пошел он в жопу, пусть ест арбуз. Захочу – приму”. Он поел арбуз и ушел.

А: Наверняка никак не выказав раздражения.

Д: Никакого, абсолютно никакого раздражения. Пришел, поел – ну, не получилось.
После этого он мне позвонил и попросил подъехать: “Понимаешь, мы мужчины, нам надо поговорить, Сережа”. Я приехал к нему в ЛогоВАЗ, и он мне говорит: “Понимаешь, в чем дело, сложилась такая ситуация: я твой поклонник, мне нравится, что ты делаешь. Но Коржаков, и Ельцин, и Черномырдин – все морщатся, и Ельцин говорит: “Ну, что-нибудь можно сделать с этим человеком, почему он у нас такой камень преткновения?” Проблема большая, на тебя жалуются”. Тогда на меня жаловались Лужков, Лукашенко, Черномырдин, Коржаков и Ельцин сразу. Он говорит: “Ну, как я тебя могу прикрыть? Пойми, я хочу, чтобы ты работал, но я не в состоянии, у меня нет столько сил, чтобы тебя прикрыть. Я тебя спрячу – делай криминальную передачу. Я всем скажу, что ты больше о политике не говоришь, ты говоришь о криминалке. Хочешь – просто буду платить тебе деньги, а ты уйдешь из эфира”.
Я ему говорю очень холодно: “Спасибо, Борис Абрамович”. И пошел на пресс-конференцию, которую мне помогли созвать, потому что я перешел тогда на НТВ. Мне помогли Малашенко и Гусинский. Я счастлив был – 33 камеры явились, а я считал, сколько на меня явится камер. И я сказал опять очень гадкие, обидные слова – что мужчина, умеющий торговать подержанными автомобилями, возомнил себя богом на том основании, что ему разрешают обтирать коридоры в Кремле. Я говорю: “Принципиально считаю, что это неправильно, моя родина идет неправильным путем”. После чего я ушел на НТВ и продолжал эту программу теперь уже на светоче свободной прессы.

А: То есть де-факто тогда ты с Березовским и познакомился?

Д: В сущности. Но перед этим у меня была с ним война и презрение к нему как к человеку богатому.

Collapse )
avmalgin

Операция "Преемник" (Илларионов vs Юмашев). Часть 2

Начало - ТУТ

Часть 2. Who is Mr.Юмашев?

Итак, обратимся к ядру концепции Илларионова. Кто же этот главный злодей, исполнивший давний замысел КГБ-ФСБ и приведший к власти представителя этой конторы?
В 56-й части своего ЖЖ-цикла «Почему и как они придумали Путина» Илларионов отвечает: это Валентин Юмашев, подыскавший в качестве преемника «интеллигентного силовика» Путина. Чтобы сэкономить ваше время, вот краткие тезисы в виде цитат:

Кто предъявил спрос на «интеллигентного силовика», сиречь сотрудника КГБ-ФСБ, в качестве ельцинского преемника?..
Нет ни одного публичного выступления Бориса Николаевича, в котором он когда-либо выражал желание видеть в качестве своего преемника сотрудника спецслужб, офицера ФСБ, «интеллигентного силовика». Так что запрос Ельцина на преемника из спецслужб является, похоже, результатом целенаправленной дезинформации…
Никакой безальтернативной концепции «интеллигентного силовика», сотрудника спецслужб, офицера КГБ-ФСБ в голове у Бориса Николаевича просто не было.
А у кого же она тогда была?
Получается, что она была у Валентина Борисовича Юмашева.
Откуда же она у него взялась?
Термин «интеллигентный силовик», как уже отмечалось, был придуман, скорее всего, в самой ФСБ в надежде на то, что такой эвфемизм сделает представителей спецслужб более приемлемыми для российского общества, потерявшего в результате многолетних волн террора миллионы своих сограждан.
Но если Путин понимал, что внимание общественности требовалось усыплять использованием мягкого термина, то для Валентина Борисовича и Татьяны Борисовны такой эвфемизм был совсем не нужен. Они знали, кого выдвигали. Это Бориса Березовского могла смущать работа Путина в КГБ. Это Ельцин, проведший шесть реорганизаций КГБ-ФСК-ФСБ, несомненно задумывался об этом. Но не Валя и не Таня. В отличие от Бориса Абрамовича и Бориса Николаевича Валентин Борисович и Татьяна Борисовна отважно вступались в защиту своего выбора…
Откуда же у Т. и В.Юмашевых взялись эти симпатии к спецслужбам и государственникам?
У Татьяны Борисовны, попавшей под психологическое воздействие мужа, которое оказалось сильнее, чем влияние отца, очевидно, – от Валентина Борисовича.
А у Валентина Борисовича?..
Политически корректные граждане говорили, что в России 1997-99 годов Юмашев действительно был самым влиятельным человеком после Ельцина. Политически некорректные же утверждали, что и включая Ельцина. Ни один серьезный политический вопрос, включая снятие и назначение премьеров, отставки и назначение правительств, подбор и продвижение преемников, не решался без Валентина Юмашева.
Несмотря на исключительную роль, какую он играл тогда и в конце концов сыграл в истории нашей страны, информации о нем по-прежнему не очень много. Что же касается его политических и идеологических взглядов, то широкой общественности о них практически ничего неизвестно. Ситуация немного напоминает шокирующее молчание участников российской сессии Давосского форума в январе 2000 года в ответ на вопрос журналистки The Philadelphia Inquirer Труди Рубин «Who is Mister Putin?» С тем только отличием, что за прошедшие два десятилетия понимание того, «кто такой Путин», все же появилось. В отличие от по-прежнему отсутствующего понимания того, «кто такой Юмашев»…
Что касается возможных связей Валентина Борисовича со спецслужбами, то обычно упоминают несколько эпизодов из его биографии.
Свою трудовую жизнь Валентин Юмашев начал с работы дворником на даче в Переделкино писателя Корнея Чуковского. И сам Корней Иванович и его дочь Лидия Корнеевна находились под плотным надзором КГБ. Должности дворников, привратников, смотрителей, как известно, с незапамятных времен широко использовались для вербовки полицейских информаторов.
В 1987 г. Юмашев совершил довольно странное движение. Будучи пишущим журналистом и руководителем фантастически популярного в 1979-87 гг. молодежного отдела самой массовой газеты страны («капитаном» странички «Алый парус» в «Комсомольской правде») он тем не менее перешел в «Огонек», журнал пусть и с растущей популярностью, но все же несравнимый по тиражам с «Комсомолкой». Еще более странной оказалась его новая должность – вместо позиции обласканного всесоюзной славой автора читаемых всей страной материалов он стал заведующим отделом писем – то есть теперь он не столько писал, сколько читал. В советское время в отсутствие социологических служб их функции выполняли отделы писем популярных изданий, в особенности тех, каким позволялось быть более свободными, чем другим. И потому на должности заведующих отделов писем газет и журналов органы, желавшие знать настроения людей, посылали наиболее проверенные кадры.
В 1989 г. Юмашев сделал еще один шаг – он познакомился с Борисом Ельциным. В ту эпоху общенационального подъема, как известно, КГБ направил своих сотрудников для внедрения в ряды демократического движения. Например, вернувшийся из ГДР В.Путин последовательно предлагал свои услуги Галине Старовойтовой и Анатолию Собчаку. Юмашева же с Ельциным познакомил помощник последнего по фамилии Коржаков.
Молодой журналист, познакомившийся с одним из лидеров Межрегиональной группы, предложил Ельцину, собиравшемуся участвовать в выборах депутатов РСФСР, сделать о нем фильм, который, по словам Юмашева, помог бы ему в выборной кампании 1990 года. Ельцин согласился…
Конечно же, на основании этих историй утверждать, что Юмашев был осведомителем, нельзя. Можно предложить немало других, вполне реалистичных, версий произошедшего. Например, Юмашеву просто повезло устроиться на дачу Чуковского. В «Огонек» его привлекла работа в ведущем СМИ перестроечной прессы. Других вакансий, кроме как в отделе писем, там не было. Фигура Ельцина была такой магической, что удержаться от помощи ему было невозможно. Никого рядом с Ельциным, кроме Коржакова, не было…
Но самое главное – он стал совершенно незаменимым для Ельцина и беспрепятственно вхожим в его семью…
Аккуратное выстраивание отношений с сильными мира сего дало свои результаты – при отсутствии открытых врагов он быстро наращивал политический вес, не занимая при этом каких-либо заметных административных постов. Весной 1996 г. во время смертельной схватки между Аналитической группой Чубайса и группой Сосковца-Коржакова-Барсукова Валентин Борисович сумел остаться своим и для тех и для других. В разгар кризиса из-за коробки из-под ксерокса Юмашев приехал в Дом приемов Логоваза Бориса Березовского прямо с теннисного матча с Коржаковым. Обязанный своим знакомством с Ельциным Коржакову, Валя играл с ним в теннис, не делясь со своим партнером знанием, что на следующее утро Коржаков, Барсуков и Сосковец будут уволены.
В конце концов Юмашев получил и государственную власть, да какую! 11 марта 1997 г. он, не занимавший до этого никаких официальных постов (кроме позиции советника президента по вопросам взаимодействия со СМИ в течение нескольких месяцев), совершил, кажется, самый фантасмагорический карьерный взлет за последние три десятилетия, став руководителем Администрации российского президента. В тогдашней ситуации это был второй по важности государственный пост в стране.


Моя первая журналистская публикация была в газете «Комсомольская правда» 19 октября 1974 года. Я тогда учился в десятом классе и мечтал поступить на журналистику в МГУ. Два раза в неделю после школы я ходил на подготовительные занятия по русскому языку, которые на журфаке проводил Дитмар Эльяшевич Розенталь, и почти каждый вечер тусовался в редакции «Комсомолки» на улице Правды у Юры Щекочихина. Юра был моим первым наставником в профессии. В газете он отвечал за страничку для старшеклассников, которая называлась «Алый парус». Там была очень неформальная обстановка. Рядом с моей заметкой в том же октябрьском выпуске «Алого паруса» дебютировали и другие школьники: Борис Минаев, Андрей Максимов, Елена Саркисян. Все мы на следующее лето поступили на журфак и стали, как мне кажется, известными журналистами. Примерно в то же самое время в «Алом парусе» появился и Валя Юмашев. В отличие от нас, он не был москвичом, ему приходилось зарабатывать, «Комсомолка» взяла его курьером. Совмещать работу, учебу и писание заметок оказалось непросто, ездить ему приходилось откуда-то каждый день на электричках, короче с журфака его вскоре отчислили. Моя однокурсница Мариночка Бережная, через какое-то время ставшая Мариной Приставкиной (известная моим читателям как «Валентина Присядкина»), рассказывала, что в это время она жила с бабушкой в коммуналке, занимая две комнаты, и одну из них по причине крайней бедности они решили сдать, и вот в качестве претендента пришел юноша Валентин. Сделка не состоялась, так как соседям не понравился внешний вид будущего арендатора, скажем так, неформальный. В принципе я и Щекочихина не могу себе представить в костюме с галстуком, в «Алом парусе» у всех был вид довольно хипповатый. А я отправился в Польшу и наши пути на какое-то время разошлись. В 1980 году в связи с Олимпиадой КГБ меня из Польши выгнал, и мы опять стали пересекаться в разных журфаковских и околожурфаковских компаниях. Причем в этот период он уже руководил «Алым парусом» вместо Щекочихина, с которым мы опять воссоединились – но уже в «Литгазете». Встретившись недавно, мы с Валентином вспоминали наших товарищей и собутыльников, некоторые из которых, увы, к настоящему моменту уже скончались от цирроза печени. Ну и убитого Юру Щекочихина тоже. Потом наступила перестройка, и наши редкие встречи происходили уже в стенах «Огонька», где Юмашева очень ценил Коротич. Потом возникла «Столица», и в качестве главного редактора я был однажды приглашен на встречу (выпивку) с президентом Ельциным на так называемый «объект АВС» в Ясеневе (тот самый, где в августе 1991 года заседали путчисты). Приезжаю, и вдруг из бильярдной с кием в руках выходит Юмашев, все такой же неформальный, как всегда. У нас тысяча общих знакомых, и я уверен, никому из них и в голову не могли прийти и не приходили конспирологические подозрения А.Илларионова. Из Валентина агент КГБ примерно такой же, как из меня балерина. Вы хотите на это ссылку? Так вот: ссылки у меня нет. Я просто это знаю.

Потом, как и многие, мы нашли друг друга в Фейсбуке, и когда я пару месяцев назад написал там то, с чего я начал эти заметки, - что Ельцин останется в истории главным образом как человек, приведший к власти Путина, - Валентина это задело, он мне написал и мы договорились при первой же возможности встретиться в Москве и обсудить именно эту тему.

Сразу оговорюсь: он меня ни о каких публикациях не просил и тем более их не заказывал (говорю это специально для Илларионова, который, узнав о нашей встрече, переполошился и у себя в ЖЖ предположил, что я был нанят Юмашевым для защиты от него, Илларионова). Более того: я отправился на эту встречу с некоторым предубеждением, потому что когда я при первом же разговоре в мессенджере на него набросился (типа «Как ты мог его продвигать?»), я услышал в ответ буквально: «Но он же был лучшим из всех моих заместителей». Ничего себе, думаю, человек выбирал будущего президента России из числа своих заместителей. Может, стоило расширить круг поисков?

Короче, вот такой у нас вышел разговор:

- Валя, ты читал у Илларионова версию твоей биографии: слежка за Корнеем Чуковским, Ельциным, Коротичем…

- Читал, к сожалению. Ты вообще знаешь, как я оказался в Москве?

Collapse )
avmalgin

Навального снова посадили

Хорошевский суд Москвы арестовал оппозиционера Алексея Навального на десять суток за нарушение правил участия в несанкционированном шествии в поддержку журналиста "Медузы" Ивана Голунова 12 июня в центре столицы, передал корреспондент "Интерфакса".

Решение вынесено по статье о повторном нарушении правил проведения и участия в публичном мероприятии (ч. 8 ст. 20.2 УК РФ).

Согласно оглашенным в суде материалам дела, Навальный 12 июня шел в составе группы из 700-800 человек от метро "Чистые пруды" по Чистопрудному, Сретенескому и Рождественскому бульварам, скандируя лозунг "Свободу Леониду Волкову!", перекрывая дороги и создавая помехи для транспорта и горожан. Он был задержан в районе дома №1 на Рождественском бульваре.

Навальный, выступая в суде, заявил, что не нарушал закон, и что его задержание было необоснованным. "Я процитирую - не поверите - Владимира Владимировича Путина: дело - Голунова - это не беззаконие, а произвол. Разве мог я оставаться в стороне от произвола? Я просто шел, зная, что московская полиция любит меня задерживать - никакого скандирования не было. Каждая секунда моего нахождения там - ее кто-то снимал и фотографировал", - сказал Навальный.

Навальный заверил суд, что движение людей во время шествия по бульварам "направляли полицейские". "Все, что я делал - это реализовывал свое право выйти на бульвар и выступить против беззакония и произвола", - заключил он. Свое задержание он связал с грядущими сентябрьскими выборами.


ОТСЮДА

Леонид Волков, которого тоже прячут за решетку перед каждым серьезным политическим событием, добавляет: "10 суток на основании рапорта о том, что «Навальный кричал и размахивал руками» с приложением видео, в котором вообще нет Навального. Ну то есть просто так.
Потому что могут".
avmalgin

Взаимодействие

Партнер Майи Плисецкой, солист Большого театра Семен Кауфман рассказывает как он совмещал работу в театре со службой в КГБ:



- Одним словом, театральная карьера у меня хорошо сложилась: я станцевал более 50 афишных партий на сцене, проехал более 30 стран мира с театром... В то время было правило: сначала артисты выезжали в соцстраны и только потом — в капстраны. Я благополучно съездил в свою первую польскую поездку, вернулся в Москву. Предстояли гастроли в Соединенных Штатах Америки. Я уже был в составе труппы, выезжающей на эти гастроли, и не просто артистом: у меня были две сольные партии — испанский в «Лебедином» и болеро в «Дон Кихоте». Но меня за три дня до отъезда сняли! Художественный руководитель театра Лавровский (был такой выдающийся балетмейстер) сказал: «Америка — это вообще неинтересно. А на будущий год предстоит поездка в Лондон — вот это другое дело, тем более что поедешь с женой. И это будет вторая поездка в Англию Большого театра»...

Мы приехали в Лондон. Уланова уже не танцевала, она была репетитором. Танцевали Плисецкая, Стручкова, Васильев. Открывали гастроли «Лебединым озером»; как обычно, я танцевал испанский. Успех был, прошу прощения за нескромность, грандиозный. Вообще этот номер всегда пользуется успехом.

Мы знали, что по окончании спектакля будет большой прием в Ковент Гарден, но на него приглашены были только наши народные артисты. Мой партнер сказал: «Сейчас мы с тобой переоденемся, и я тебе покажу ночной Лондон, пивка попьем…» Вдруг вбегает переводчица и говорит: «Семен, срочно одевайтесь, Лавровский ждет вас наверху в зале приемов». Я говорю: «А Толя, мой партнер?» — «Нет, нет, только вас». Мне было очень неудобно. Надеть было нечего: я только приехал и ничего не успел купить. Ну, в чем был, быстро поднялся наверх…

Помню длинный коридор, стол в конце, во главе стола стоит высокий, красивый, импозантный немолодой человек, рядом с ним — Лавровский, Стручкова, Плисецкая, Михаил Чулакин (наш директор театра) и сопровождающий (всегда с театром ездил «представитель Министерства культуры» — это был товарищ с погонами). Я подхожу и понимаю, что импозантный немолодой мужчина — это «всего-навсего» премьер-министр Великобритании Макмиллан.

Меня подводят к Макмиллану, он мне говорит какие-то слова (я в то время по-английски ни в зуб ногой абсолютно), переводчица мне это переводит. Все улыбаются. Макмиллан говорит, что приглашает меня завтра на завтрак в резиденцию. Я смотрю на Лавровского, Лавровский смотрит на меня, затем перевожу взгляд на сопровождающего — в общем, как у Маяковского: «Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, а сыщик — на жандарма». Лавровский говорит: «Поезжай».

Я и тогда, и сейчас не могу понять, как он на это решился. Потом выяснилось, что помимо того, что я понравился персонально Макмиллану и его супруге, оказалось, что я похож то ли на их сына, то ли на внука, который учится в Итон-колледже, и меня хотят познакомить с ним.

Утром за мной пришла машина, я поехал туда, позавтракал… Чувствовал себя дискомфортно невероятно... Как только мне задавали какой-то вопрос, сопровождающий брал меня за руку, начинал отвечать за меня. Положение мое было наиглупейшее. Приходил в гостиницу и плакал. Я тогда решил для себя: это моя первая и последняя поездка.

Через несколько дней не выдержал, подошел к сопровождающему и сказал: «Нам надо с вами поговорить». — «Давай поговорим». — «Вы знаете, создается впечатление, что и я, и, простите, вы находимся в глупом положении. Я вам торжественно обещаю: я не собираюсь оставаться — у меня дома пожилые родители, у меня молодая жена. И вообще, я Родину люблю». Он меня внимательно выслушал и сказал: «Ну что ж, спасибо тебе за этот разговор»...

Проходит какое-то время, встречаю около театра сопровождающего, который с нами был в Лондоне. «Как дела? Как жизнь?» — «Ничего, нормально. Готовлю новые партии…» — «Хочу тебя поздравить. Ты с женой через некоторое время едешь в потрясающую поездку: Австрия, Италия, Швейцария, Германия, три с половиной месяца». — «Я первый раз об этом слышу». — «Правильно, потому что я первый тебе об этом говорю».

За несколько дней до поездки около театра случайно, как рояль в кустах, возник куратор театра: «Ты знаешь, у нас к тебе будет просьба. Надо будет в Мюнхене встретиться кое с кем, передать письмо». — «Почему вы меня выбрали для этого?» Он мне начал произносить разные пафосные слова. «Ну хорошо, — отвечаю. — Но единственная к тебе просьба: никто об этом не должен знать, и письмо это спрячь так, чтобы никто не нашел».

Взял я это письмо. Когда были уже в Мюнхене, я позвонил по тому телефону, который получил, мне сказали, куда нужно подъехать. Я приехал, передал письмо адресатам, посидели, поговорили. Сказать, что я себя очень комфортно чувствовал, — не могу. Короче говоря, я быстро закончил эту беседу…

— На русском языке беседовали?

— Да, там было несколько человек. Спрашивали: «Как Москва живет? Что читаете? Что продается в Москве?» Такие ни к чему не обязывающие вопросы... Короче говоря, приехал в Москву, позвонил куратору, говорю ему: «То, что вы просили, я все сделал». — «Мы знаем. Надо бы встретиться. На Пушкинской, возле памятника».

Приезжаю — там куратор, рядом с ним — мужчина, немолодой, солидный. Познакомились. Мы пошли на конспиративную квартиру. Пока «куратор» ставил кофе, мне этот товарищ (я его называю «Павел Петрович», настоящее его имя было другим, конечно, и он оказался генералом) говорит: «Расскажите немного о себе». Я рассказал, кто родители и так далее. Заходит куратор, приносит поднос, на нем — коньяк, все как полагается, и говорит: «Ну что, Семен, завалил ты всю немецкую резидентуру». Я чуть со стула не упал. Павел Петрович успокоил: «Он просто неудачно пошутил. Мы знаем, что вы передали письмо, уже есть ответ, спасибо вам большое». И вдруг добавляет: «Вы знаете, мы за вами очень давно наблюдаем, еще с училища. А как вы смотрите на то, чтобы поработать вместе с нами?» Я как-то сразу обратил внимание на то, что он сказал не «посотрудничать», а «поработать»... И обрисовал мне ту сферу деятельности, в которой я в последующие 20 лет своей жизни и проработал.

«Павел Петрович, вы не сочтите меня легкомысленным, но мне не нужно время для обдумывания. Я согласен», — таким был мой ответ. Я понимал, что мне предлагают заниматься не просто мужской работой, а работой по обеспечению безопасности нашей Родины... Я ведь смотрел «Подвиг разведчика», любил фильмы про разведчиков… Я дал согласие — и никогда об этом не пожалел. Никто мне никаких бумаг о согласии не дал подписать ни в этот день, ни за все 20 лет. Вся работа сложилась на добрых профессиональных и человеческих взаимоотношениях.

Так я начал заниматься проблемами сначала контрразведки по линии политики и идеологии здесь, дома, и начал выезжать за рубеж, получая задания по работе за границей.

— И что это были за задания?

— Это было связано с диссидентским движением, которое было и которое очень подпитывалось с Запада: и в писательской среде, и в художественной среде, вообще в области культуры. В мою задачу входило наведение контактов за границей с русскоязычными изданиями, с русскоязычными СМИ — это и «Голос Америки», и «Свободная Европа», и «Посев», «ИМКА пресс», «Континент», «Культура»… Я работал в основном в двух странах — Франции и Америке. Отдельные задания выполнял и в других…

Мой куратор всегда говорил: «Твоя основная задача — не играть в шпиона. У тебя есть огромное преимущество перед теми, кто работает по этой линии в посольствах: их все знают. А вот то, что артист балета занимается разведкой, — это мало кому может прийти в голову». Действительно, всеобщее понимание «артист балета» — это ноги, мозги там отсутствуют по определению. Если говорить на профессиональном языке — балет был «крышей» замечательной...

— Задания становились с каждым годом все сложнее?

— От контрразведки перешло уже в разведку. И, к моему счастью, складывалось так, что результаты всегда были. И были они настолько серьезными, что мне говорили: мои рапорта ложились на стол председателю КГБ СССР Юрию Андропову. Я не стеснялся и не просто писал, к примеру, «встретился с Евочкой Меркачевой», а пытался еще давать некие аналитические объяснения: что, чего, как. И вот это, видимо, заинтересовало...

— А с кем из известных людей за рубежом встречались в рамках этой работы?

— Я знал в принципе всех наших художников-диссидентов. Небольшой круг писателей. Там я встречался в основном с издателями, потому что нас интересовали каналы: по каким именно, кто и как передает, как возвращается это обратно и так далее. Вот это была моя основная работа.

В Париже мне удалось познакомиться с Михаилом Шемякиным и быть у него в мастерской. Во Франции встречался также с очень крупным издателем Ежи Гедройцем. Он, как оказалось, был разведчиком в свое время, работал на несколько стран. Задание оказалось достаточно серьезным: мне надо было настолько внедриться к нему, чтобы стать координатором от его издательства здесь, в Москве. Но, к сожалению, получилось так, что сопровождающий, который с нами ездил, помешал. У него была цель другая: чтобы гастроли спокойно закончились, и никаких не было эксцессов. Он запретил мне последнюю встречу — в результате довести дело до логического завершения не получилось. Но тем не менее по приезде из этой поездки я был награжден почетной грамотой Андропова за выполнение задания.

Параллельно мне удалось получить информацию о готовящемся теракте в Париже — против нашего торгпредства, Аэрофлота и издательства «Глоба». В один день. Это был 1976 год... Теракты были предотвращены. И по приезде мне вручили грамоту за подписью председателя КГБ и золотые часы...

— У вас, наверное, еще много наград от разведки?

— В 1976 году, в связи с 200-летием Большого театра, я был награжден орденом «Знак Почета». Мне сказали: «Ты получил его по совокупности — и как разведчик, и как танцор». Есть орден и медаль Дзержинского. Но надо ли все перечислять?..

— А вам никогда не хотелось бросить балет и полностью уйти в разведку?

— Еще как хотелось! Я даже подавал два рапорта на имя Андропова с просьбой перевести меня из Большого театра в КГБ. К тому времени я уже имел два высших образования. Мне балет стал уже просто неинтересен, и я не мыслил себя вне разведки. Меня вызвали большие дяди и сказали: «Понимаешь, если ты наденешь погоны, то это резко сократит твои оперативные возможности работы за рубежом. Пока ты — артист балета, у тебя широкое поле деятельности».

— Вас ни разу не предавали?

— Было дело. Приезжаю в очередную поездку в Америку. У Большого театра тогда была целая группа сопровождения со стороны американских спецслужб — без них мы никуда: ни от гостиницы, ни от театра. Нас опекали человек 6–8. И в один прекрасный день их руководитель Клайв (он в свое время был телохранителем жены госсекретаря США Генри Киссинджера) мне говорит: «Семен, я тебя приглашаю, пойдем пивка попьем». Я захожу с ним в бар, и он с ходу мне бросает: «А мы в курсе, что ты майор КГБ».

Я прямо дар речи потерял. Пришел в себя и говорю: «Клайв, я не знаю, какую службу ты представляешь, но передай своему руководству от меня огромную благодарность за присвоение мне столь высокого офицерского звания. Однако я такой же офицер КГБ, как ты — артист балета. А теперь скажи мне: кто меня сдал?» И он мне назвал фамилию очень известного артиста. Я был в шоке: зачем он это сделал?!

— Раз уж заговорили на тему миграции… В 1979 году танцовщик Большого театра Александр Годунов остался в США. Вы были свидетелем этого события?

— Все было на моих глазах. Вообще в те гастроли мы потеряли трех ведущих исполнителей: сначала Годунова, а потом (в последний день выступления) — Козлова с женой. Это был первый урон Большого... Мне поручили присматривать за его женой Людмилой Власовой. Думаю, тогда и нашим артистам, и американским спецслужбам окончательно стало ясно, кто я.

— Почему?

— Я был в номере гостиницы с Людмилой, пока ее не увезли в посольство. Мне наказали: покинуть гостиницу она сможет только через мой труп. Я забаррикадировал дверь. Мила была в полной прострации, не разговаривала. Они с Годуновым должны были остаться в Америке оба, но поссорились. Он потом требовал встречи с ней. Американцы сделали ей паспорт и хотели вручить, чтобы отговорить от возвращения на родину. Но наши не допустили этого.

Я проводил с ней долгие часы. Тяжелый был период, пока вопрос с отлетом Власовой не решился. Американские власти не выпускали ее, требовали, чтобы она сделала заявление — добровольно ли покидает Америку и возвращается в СССР. Трое суток в аэропорту простоял самолет «Аэрофлота» (на борт нашего судна они не могли зайти, это считалось территорией другого государства, но имели права не давать разрешения на вылет). Потом американцы предприняли все-таки попытку силового захвата самолета, чтобы вручить Миле американский паспорт. В это время наши на борту все-таки уговорили ее вернуться в Россию. В Москве ее встречали как национальную героиню.

— Предателей с советской стороны удавалось останавливать?

— Когда разворачивались события с Годуновым и его женой, я узнал от своего источника, что политического убежища попросил один из ответственных сотрудников одной из наших торговых фирм в США. По утверждению этого источника, он является сотрудником нашей резидентуры и буквально на следующий день должен переехать на конспиративную квартиру. Я об этом узнаю где-то в два часа ночи. Рано утром выскакиваю на улицу, звоню по телефону в наше представительство в Нью-Йорке, при ООН, и говорю, что мне надо срочно приехать. Отвечают: «Сейчас за вами придет машина». Приходит машина, я пытаюсь сесть на переднее сиденье, шофер говорит: «Назад — и ложитесь, чтобы вас никто не видел, пока мы не въедем в гараж посольства»...

Приехал в Москву, в аэропорту меня встречает мой старый друг — он тогда был руководителем американского направления Службы внешней разведки. Подошел, обнял: «Ты молодец». Я все понял и не стал ему задавать лишних вопросов…

В заключение хочу сказать: я не могу назвать себя профессиональным разведчиком, но судьба подарила мне возможность иметь отношение к этой профессии... Откровенно и искренне могу сказать: я счастлив тем, что был и солистом в Большом театре, и имел отношение к Службе внешней разведки.


ОТСЮДА
avmalgin

Суд по делу «Седьмой студии». День третий

В изложении "Коммерсанта":

10:12. Пришел адвокат Александр Лебедев. Он что-то обсудил с другим представителем Минкульта, отошел в сторону и что-то начал смотреть в телефоне. Из-за Лебедева было прервано прошлое заседание. Сторона защиты заявила, что Лебедев был адвокатом сотрудников Минкульта, а сейчас является представителем ведомства. Находясь на заседании, он может корректировать позицию своих клиентов, сказали защитники и заявили Лебедеву отвод. В начале сегодняшнего заседания судья Аккуратова решит, оставлять Лебедева в зале или нет...

10:46. Судья спрашивает подсудимых об отводе адвоката Лебедева. Итин поддерживает ходатайство об отводе. Малобродский, Серебренников — также поддерживают. Адвокат Поверинова говорит, что свидетель Махмутова, когда ее допрашивали без адвоката Лебедева, давала одни показания, а когда с адвокатом, ее показания изменились в сторону обвинения. «Я считаю, что было бы более правильно, чтобы интересы потерпевшего (Минкульта), представлял другой человек»,— сказала Поверинова. Все остальные адвокаты также поддержали ходатайство.

10:49. Адвокат Лебедев возражает. Он говорит, что интересы его клиентов не расходятся с интересами Минкульта. Просит не поддерживать ходатайство. Прокурор Игнатова выступает против ходатайства. «Интересы свидетеля не могут противоречить интересам участников процесса»,— говорит Игнатова.

10:49. Судья удалилась для вынесения решения.

10:53. Судья Аккуратова читает решение. «Отвод не подлежит удовлетворению»,— говорит судья.

«Отвод отклонить как необоснованный»,— заявила судья Аккуратова.

Адвокат Лебедев остается в зале.

10:54. Продолжается допрос Кирилла Серебренникова. Вопросы ему задает его адвокат Дмитрий Харитонов.

11:05. - Говорили о госконтракте 2011 года. Обсуждали ли вы вопросы заключения контракта с Апфельбаум? — спрашивает адвокат Харитонов.

- Нет. Для меня это темный лес. Мы не обсуждали нюансы этого контракта,— отвечает Серебренников.

- Я про Апфельбаум…

- Встречались и обсуждали.

- Обсуждали ли вы с Итиным вопросы получения госконтракта?

- Нет. Со мной это не обсуждалось. Сам факт, что госконтракт будет, я знал.

- Обсуждали ли вы с Итиным и Малобродским вопросы заключения госконтракта?

- Нет.

- Обсуждали ли подготовку субсидии на 2011-2012 годы?

- Я обсуждал мероприятия. Далее составлялись бумаги.

Как бумаги составлялись, я не знаю. Я составлял только творческую программу. Она составлялась с кураторами.

Эта работа занимала время, надо было проверить возможности художников, артистов. Это надо было делать заранее. Мы обсуждали, я предлагал список уже согласованных и обсужденных мероприятий. Этот список я отдавал продюсерам.

11:12. - Как определялась стоимость мероприятий в субсидии? — спрашивает адвокат Харитонов.

- Это были предварительные сметы, они не были проработаны до мелочей. Это были предположения, сколько мероприятие может стоить. Они были примерные. У нас субсидия была фиксированная. Мы в рамках этой субсидии должны были распределить мероприятие,— объясняет Серебренников.

- Кто определял стоимость мероприятий?

- Соглашение по субсидии писали линейные продюсеры, продюсеры, гендиректор.

- Вы участвовали в определении стоимости мероприятий, которые указывались в приложении к соглашению о субсудии?

- Нет. Я работал, когда по факту надо было делать мероприятие.

- Финансовые отчеты готовили?

- Нет. Конечно, нет.

- Кто готовил финансовые отчеты?

- Я полагаю, что это проюсеры, гендиректор, бухгалтерия.

- Вы давали указания внесения в финотчеты недостоверных сведений?

- Нет, конечно.

- Знакомились вы с содержанием финансовых отчетов по результатам года?

- Когда мне нужно было подписывать отчеты, там прилагался список мероприятий.

Я видел, что все мероприятия проведены, и подписывал документы.


- Почему вы подписывали?

- Минкульт попросил. Сделали доверенность, чтобы я подписывал эти документы. Они хотели видеть мою фамилию.

- Представлялись ли в министерство творческие отчеты?

- Да.

- Кто готовил эти отчеты?

- Линейные продюсеры.

11:13. Серебренников говорит, что «Платформа» не была скрытым проектом, он был представлен в соцсетях, «отчетность была на регулярной основе».

11:22. - Имела ли «Седьмая студия» свою площадку до «Платформы»?

- Нет. Это была основная задача. «Винзавод» и «Цех Белого» — это было спасение, мы были и этому рады.

- Вы арендовали это помещение?

- У нас было соглашение: мы там играем, а они за это что-то делают. Когда мы туда зашли, ничего не было: не было правильной акустики, не было стульев, не было инструментов, не было гримерок. Все это нужно было оборудовать за короткое время.

- Имела ли «Седьмая студия» собственное световое, звуковое, любое иное оборудование?

- Нет, ничего не было.

- Как была решена проблема отсутствия оборудования?

- Какие-то вещи арендовали, какие-то вещи покупали. Например, этот рояль, за который следствие нас пытало каленым железом, мы купили от отчаяния, потому что, работая ежедневно с современной музыкой, стало понятно, что без рояля ничего не возможно. Арендовать его, привозить, каждый день настраивать — это было адски невозможно.

11:23. Серебренников говорит, что кто-то в какой-то момент сказал, что им ничего нельзя покупать для «Платформы».

- Расскажите о рояле,— продолжает адвокат Харитонов.

- Я не знаю про деньги. Я знаю, что Малобродский подошел, сказал, что музыканты жалуются, говорят, что нужен рояль.

Нам рояль надо не арендовать каждый раз, потому что это будет огромная сумма, нужно его купить»,— пересказывает слова Малобродского Серебренников.

- Стоимость рояля можете сказать?

- Я не помню. Пять миллионов или шесть.

11:41. - Как составлялись сметы? — спрашивает адвокат Харитонов.

- Как все было устроено? Например, «Сон в летнюю ночь». Ко мне приходит исполнительный продюсер Катя Воронова и говорит: что это за спектакль? Когда она ко мне приходит, вся информация есть только у меня в голове. Я говорю ей: это будет вольная интерпретация Шекспира. Я говорю: вы знаете, я хочу, чтобы это был перфоманс, чтобы зритель перемещался в пространстве. Хорошо, говорит она. А что это будет за объект? Я говорю: ну, вот есть архитектор, свяжитесь с ним. А еще, говорю я, у нас будет музыка, электронная и сложная, нам нужно поговорить со звукачами, как нам это сделать. Значит, на нужно много наушников. А если это будет вольная интерпретация Шекспира, значит, нам нужен драматург. <...> Я говорю: еще нужны костюмы, а вот тут нужны японские кимоно, или реквизит — старый контрабас, его нужно у кого-то купить. Воронова получает от меня информацию, затем начинает думать, где все это достать. <...> Она получает всю эту информацию, понимает, сколько все это стоит. Я же не знаю все эти цены. Не знаю, сколько будет стоить покупка или аренда микрофона. Я просто даю идеи. Она все это считает и говорит: Кирилл Семенович, знаете, а мы вообще не влезаем во все эти сметы, вообще ни в какие. Я говорю: хорошо, давайте сократим,— рассказывает Серебренников.

- В этой работе обсуждался гонорар тех, кто не входит в «Седьмую студию»?

- Разумеется. С ними встречается продюсер и говорит: уважаемый хореограф, сколько вы хотите получить за этот проект? Мы можем столько заплатить.

- Как утверждались сметы?

- Я не знаю. Продюсер говорит: вот такая смета, если мы это вычеркнем, вы согласны? Я говорю: на это согласен, на это нет, потому что без этого не будет спектакля.

- Кому передавались сметы?

- В бухгалтерию.

- Как исполнялись сметы?

- Я полагаю, разным людям выдавались деньги в бухгалтерии на реализацию проекта. <...>

- Знали ли вы, что в «Седьмой студии» использовались наличные?

- Да. Мы все получали зарплату наличными. Или, например, я купил кимоно на личные деньги, принес чек, отдал чек Кате (Вороной), она говорит: хорошо, я возьму деньги в бухгалтерии.

- Задачи по использованию наличных денег ставились ли специально?

- Нет. Мне было все равно, какие деньги использовались, мне главное, чтобы проект был сделан честно.

11:42. - Вам было известно, как Масляева получала наличность? – продолжает допрос Серебренникова адвокат Харитонов.

- Нет. Ничего не было известно,— отвечает режиссер.

- Сообщала ли вам Масляева о получении наличных средств на корпоративную банковскую карту АНО «Седьмая студия»?

- Нет. Я узнал это только сейчас из материалов дела.

11:47. - Известно ли вам о заключении Масляевой и Итиным договора с Синельниковым? –спрашивает адвокат Харитонов.

- Нет,— отвечает Серебренников.

- Давали ли вы указания Масляевой и Итину о заключении договора с Синельниковым?

- Нет.

- Знаете ли вы Синельникова?

- Нет.

11:47. Далее Харитонов перечисляет контрагентов, через которых «Седьмая студия», обналичивала деньги. Серебренников говорит, что ни один из этих контрагентов ему неизвестен. Также он говорит, что никаких указаний о заключении договоров с этими контрагентами не давал. Итин и Масляева ему не сообщали об этих договорах, говорит Серебренников. Когда Серебренников отвечает на эти вопросы, Итин что-то записывает на листе А4.

11:48. - Давали ли вы указания использовать наличные средства? — уточняет у Серебренникова адвокат Харитонов.

Collapse )
avmalgin

Андрей Кураев об украинской автокефалии: "Даже у съеденного пирожка есть два выхода"

С корреспондентом «Росбалта» беседует известный религиозный и общественный деятель, протодьякон Андрей Кураев.



— Можем ли мы как-то предсказать, о. Андрей, что теперь будет «у них» — и что в связи с этим будет «у нас»?

— Проще сказать, что будет «у нас». У нас будут, как говорится, «бомбить Воронеж». Вводить санкции против самих себя.

— Возможен разрыв с Константинополем и Вселенским патриархатом?

— Не только. Ощутимей станет усиление всей нашей военной пропаганды, которая идет на федеральных каналах. Будут искать всякий повод, чтобы облить дерьмом Константинополь и греческую церковь. Эти пиар-технологии нам уже знакомы и понятны. Максимальная демонизация оппонента поможет облагородить свой «откол» от мирового православного сообщества. На церковном языке «максимальная демонизация» означает обвинение в ереси.

Несогласные станут еретиками, зато Москва станет центром сбора расколов всего мира — всех «супер-православных», несогласных с Константинополем. В Болгарии, Румынии, в самой Греции немало «тру-православных» фриков. Теперь, подняв знамя нового супер-православного интернационала, из каждого такого сторонника наша пропаганда будет делать героя веры и грандиозного союзника.

Это тем легче, что их идеология нам знакома: «кругом жидомасоны, идет конец света, Антихрист уже правит западным миром». Беда в том, что установка «вокруг враги, а внутри предатели» ведет к деградации и нравственной, и интеллектуальной.

Все это подчеркнет позорный итог первого десятилетия патриарха Кирилла. Начинается ведь юбилейный год — в декабре 10 лет со дня кончины патриарха Алексия. Я думаю, что если бы тогда нам сказали, что через 10 лет у нас будет вот это — все пребывали бы, мягко говоря, в ужасе. И такое будущее для себя уж точно не избрали бы.

— Это страшный удар по патриарху Кириллу?

— Смотря, с чьей точки зрения. Что касается самого Кирилла — я допускаю, что он, может быть, даже и счастлив. Ведь сегодня он — вершитель мировой истории, и неважно, с каким знаком. Он принимает исторические решения, находится в центре внимания всего и всех. Когда я слышу риторику про то, что украинские события «причиняют боль любящему сердцу нашего патриарха», я просто вспоминаю Наума Коржавина:

Ах, глобальные игры!
Допинг старцев кремлевских.

Допинг!.. Чувства линяют.
Глохнет всё, кроме власти.
И порой заменяют
Игры ею — все страсти.

Шутка ль! — Все они в силах.
Мир смолкает, робея…
И в их старческих жилах
Кровь кружится быстрее.

Рвутся в бой, хоть и седы,
Словно в день свой вчерашний.
Юность длят… И за это
Платят юностью нашей.

Нашей кровью и болью,
Нашим духом и телом.
И, наверно, судьбою
Нашей Родины в целом.

— Но как же «потеря Украины», такое драматическое сокращение паствы и территории?

— У нашего патриарха и так особого влияния на Украине не было. Но катастрофа на Украине дает замечательный повод ужесточить в России контроль над тем, что осталось. Например — лишить меня сана. В общем грохоте и шуме сегодня это пройдет незамеченным. Так что для святейших амбиций в происходящем есть и плюсы, и минусы.

Как исторический пример для сравнения, такой парадокс: когда турки захватили Константинополь в 1453 году, власть патриарха Константинопольского над православным населением от этого только выросла. Он взял на себя ряд прерогатив, до того принадлежавших только императору и его администрации. Даже сбор налогов и судебная власть по гражданским делам перешла к нему.

— Но говорят, что доля украинских приходов в РПЦ гораздо больше удельного веса Украины в СССР, по причине более высокой религиозности украинцев. Число приходов, опять же, финансовые поступления…

— Количество приходов — это совсем не количество акций на собрании акционеров. По-настоящему это ни на что не влияет. А деньги с Украины и так не поступали. Точнее говоря, с Украины в патриархию поступает только один финансовый поток — торговый. Когда самые разные духовные лица приезжают закупать одежды и церковную утварь на завод в Софрино. Кстати, раскольники тоже закупаются. Это чистая экономика: где больше нравится, где дешевле, где ассортимент лучше. Деньги не пахнут — пусть раскольники, но и им продают.

Так что в денежном отношении патриархия ничего не теряет. Может быть, даже наоборот: появится повод требовать от Кремля: давайте нам побольше грантов, открывайте больше линий финансирования, чтобы мы могли что-то сделать на Украине и побольше навредить Стамбулу во все мире.

— А что же будет на Украине? Всем приходам и каждому верующему предстоит выбор: куда идти и с кем идти?

— Один из выборов — не проклинать уходящих. Это ведь черта всех сект: вдогонку тем, кто уходит от нас, несутся проклятия: мол, прямо в ад идете. Хотя, думаю, с нашей стороны это все равно последует.

А для другой стороны важно уклониться от соблазна полицейского подавления разномыслия. И от прецедентов «народного гнева» (настоящего или сымитированного), спешащего зачистить территорию. Украина — страна контуженная, это несомненно. И гарантировать, что там все пройдет мирно, увы, нельзя.

— Договорятся ли все эти предстоятели о том, как объединяться, и кто новым патриархом-то станет?

— Ох, нескоро. Ведь, сняв анафемы с Филарета и Макария, Константинополь выразил готовность принять их только в том сане, в котором их эти анафемы застигли: Филарета — в качестве митрополита, а Макария — в качестве простого священника. Это явно не удовлетворяет Филарета, и он уже бросился перевирать смысл вчерашнего синодального решения.

Так что структура, созданная Константинополем, до конца не абсорбирует никакую из существующих украинских церквей. Может быть, лишь крохотная УАПЦ во главе с Макарием в полном составе войдет в будущую церковь. И то — если Константинополь это разрешит, потому что там могут оказаться, при ближайшем рассмотрении, личности со слишком «богатыми» биографиями.

— То есть, впереди долгий процесс, который займет годы?

— Всем надо запастись терпением. В любом случае, большой толчок процессу даст уход 89-летнего ныне Филарета — на покой или в мир иной.

— А как будут делить храмы, недвижимость?

— Делить будут с участием государства, как это уже было в Эстонии в 1990-х. Поезд репрессий будет набирать ход постепенно. Принимается новый закон о свободе совести. Раз новый закон — нужна перерегистрация уставов всех религиозных организаций.

А дальше это дело элементарной административной техники. Вопрос решается рядовым клерком через порядок расположения папок на столе. Важно, чтобы первой прошла регистрацию новая структура, претендующая на трейдмарк «Украинская православная церковь». После чего это название считается юридически занятым. И никто больше не может его получить.

И когда аналогичное заявление подаст УПЦ Московской патриархии, ей скажут: «Простите, мы не можем вас зарегистрировать как УПЦ, потому что это место занято. Назовитесь иначе — Российская Церковь в Украине. С этим именем мы вас зарегистрируем». А после новой регистрации, по новому закону, каждый из приходов должен зарегистрировать свои отношения по поводу храмовой собственности и особенно аренды.

А самые ценные здания — Лавры — находятся в государственной собственности, и у монастырей они лишь в аренде. И вдруг появляются вполне законные основания для пересмотра арендных отношений. У государства все козыри на руках, оно говорит: «Простите, мы вам аренду не продлеваем. Пожалуйте с вещами на выход. Впрочем, вещи мы пересчитаем: что тут наше, музейное, а что ваше — нажитое».

Для монахов-то это лишь к лучшему: покинуть разжиревшие и раззолоченные лавры, и уйти в скиты. Для церковных олигархов это большая потеря. Для пропагандистов войны — огромная удача.

Цель бесконечных заклинаний «Сейчас прольется чья-то кровь, сейчас прольется чья-то кровь, сейчас прольется чья-то кровь, Сейчас прольется, прольется… Льется» одна — внушить прихожанам УПЦ МП, что они ДОЛЖНЫ проливать свою кровь. То есть, в них вкладывается матрица их поведения.

А зачем нужно это обязательное кровопролитие, внятно объяснил Богдан Безпалько 12 октября на Первом канале. Мол, это даст нам повод провести операцию по принуждению Украины к миру. Кантемировской дивизии приготовиться.

Главное — дайте ей казус белли, ну, пролейте там вашу кровь за «патриаршие земли в Феодосии». Недавно Павел Губарев из ДНР распространил «достоверный» список святынь, которые якобы 14 октября планируют отобрать бандеровцы. В этом списке, среди множества храмов, и так уже принадлежащим униатам и филаретовцам, есть и такой объект.

— Довольно грустно это все. Может ли Москва еще как-то реально повлиять на ход событий, что-то поправить?

— Даже у съеденного пирожка есть два выхода. Москва могла бы поправить ситуацию, если бы она приняла эту данность. И стала бы добрым и мирным участником процесса становления единой украинской церкви.

Мы могли бы заявить, что согласны с этой целью. Мы готовы на вариант: пусть две подписи патриархов — греческого и нашего — будут под этим томосом. Наш вклад в этот процесс — мир. Наших прихожан и духовенство мы не будем настраивать на конфликт и на войну. Это еще не поздно. Но, по-моему, это не в духе патриарха Кирилла.

— Доживем до понедельника и синода в Минске?

- Самое парадоксальное: с точки зрения Константинополя, Минск — это уже чужая для Москвы территория. Раз отменяется патриаршая грамота 1686 года о переходе Киевской Митрополии под Москву, то отмена касается и Белоруссии. Тогда, в XVII веке, Речь Посполитая и Киевская Митрополия включали в себя и белорусскую территорию.


ОТСЮДА
avmalgin

Отбивная

ТАСС уполномочен заявить:

МОСКВА, 11 сентября. (ТАСС) Глава Росгвардии генерал армии Виктор Золотов записал видеообращение в адрес блогера Алексея Навального, в котором вызвал его на дуэль... "Я просто вызываю вас на поединок, на ринг, куда угодно. Я обещаю за несколько минут сделать из вас хорошую, сочную отбивную", - сказал Золотов в своем обращении.

ОТСЮДА

Ждем в программе передач какого-нибудь федерального канала дуэль в прямом эфире. Офицер ведь слов на ветер не бросает? А впрочем какой он офицер - помнится, боевой путь он начинал, когда носил портфель за Ксенией Собчак, сопровождая ее в школу.
avmalgin

Светлана Хоркина: "Я никогда не позволю оскорблять и унижать нашу страну"



Из интервью с олимпийской чемпионкой Светланой Хоркиной в Sports.ru:

– В 2007-м вы попали в Госдуму. Говорили, что вам предложили, стало интересно, и вы согласились. Расскажите подробнее.

– Я вообще активный человек по жизни, достигла высоких результатов в спорте и определенных целей в общественной жизни...

– И нужен житейский опыт. Спортсмены…

– Правильно. Вы считаете, у меня житейского опыта не было? С раннего возраста я начала ездить по стране, а потом по миру. У нас была возможность встречаться с политиками, руководителями разных государств, другими известными людьми...
В Думе мы очень хорошо поработали. Особенно старались для нашей молодежи. Мы провели год молодежи в 2009-м...
А закон о курении? В работе над этим законопроектом наш комитет по делам молодежи тоже участвовал. Ведь правда неприятно, когда ты сидишь в ресторане, а тебе дымят в еду. А уж то, что делается в организме... Когда показывают легкие здорового человека и курильщика, становится страшно.
Много хороших дел я сделала в рамках своей депутатской деятельности. До сих пор приходят письма от людей. Обращаются ко мне как к депутату и просят о помощи.

– При этом еще вы запомнились тем, что в зале заседаний часто сидели рядом с Алиной Кабаевой и постоянно смеялись. Есть даже несколько фото. Прокомментируйте их.

– ...Глупости про нас говорят злые, ничего не добившиеся в жизни люди. И мне их очень жаль. А фотограф просто бессовестный. Он все время, наверное, хотел скомпрометировать нас и опубликовать что-нибудь эдакое. А на самом деле я, как и все мамы, просто рассказывала, как покупала новогодний костюм на елку. Все банально и просто.

– Мы задаем вопросы, потому что депутаты должны отчитываться перед людьми. А люди хотели знать про это.

– Так я и отчитывалась перед своими земляками. Мы же не кричим с Алиной, скольким гражданам помогли по депутатским обращениям и продолжаем это делать. Нет вам бы об этом рассказать и написать. Сколько мячей мы в школы привезли, сколько скакалок, мастер-классов провели...

– Это все теория малых дел. Депутат не должен покупать скакалки.

– Из самых малых дел и побед и складываются большие победы. Если хотя бы одному человеку вы помогли, то небесная канцелярия вам это зачтет... Но вы никогда не станете как я и как Алина.

– Это действительно круто. Я уважаю вас как спортсменку. Так же, как уважаю Алину, Сихарулидзе, Роднину.

– Да даже если не уважаете, я плевала на все. Я знаю, что сделала в жизни.

– При этом вы работали и как депутат. Одно из самых запоминающихся событий пятого созыва – голосование за конституционную реформу. Когда продлили срок полномочий президента до 6 лет. Вы голосовали за. Поступили тогда правильно?

– Думаю, что да. На то время это было необходимо.

– Чем мотивировано?

– Моими ощущениями.

– То есть нет ничего плохого, когда человек находится у власти 24 года?

– 24?

– Минус четыре года Медведева. Хорошо, 20.

– А вы как считаете?

– Это плохо. Исследования говорят, что чем дольше в стране несменяемость власти, тем сильнее потрясения будут потом, когда она сменится.

– Ну, у нас же Медведев был президентом. Власть же менялась.

– Это изменение без изменения. Путин никуда не уходил – стал премьер-министром.

– Как не уходил? Уходил в правительство – серьезный орган, целый механизм исполнительной власти. Президент – это президент. Это вообще разные вещи. Конечно, власть менялась.

– Хорошо, 20 лет. Путин достоин этого?

– Достоин. Недавние выборы президента тому доказательство. Народ в большинстве проголосовал за Владимира Владимировича. Считаю, что благодаря ему с Россией вообще стали разговаривать. Уважать.

– Выбросив из «Большой восьмерки»?

– Ну и что? А какая это «Восьмерка» без России? Зато мы в «Двадцатке», БРИКС. Много есть площадок, на которых мы прекрасно себя чувствуем, нас там слышат. Вы думаете, мы должны унижения терпеть? Если в вас будут грязью кидать и говорить то, чего мы не делали, вы как будете реагировать? Вы бы это проглотили? Я бы нет. Я полностью разделяю, что он сегодня делает.

– И Крым?

– А что – Крым? Люди не имеют права выбрать, как они хотят жить? Или вы хотите, чтобы их убивали, как в Сирии? Они хотят говорить на русском, жить в мире и воспитывать детей. Они не хотят быть сгоревшими, как в Одессе. Не хотят бояться прийти в церковь, попасть в тюрьму, потому что просто 9 мая выходят на улицы, надев фронтовой мундир с наградами. Тем более все было сделано законным путем, через референдум! Люди не свиньи, они имеют право на голос и на жизнь. На жизнь ту, которой они хотят. Практически весь Крым сказал: «Мы хотим в Россию». И они – Россия.
Мы людям дали возможность высказаться спокойно, иначе бы их убили.

– Кто?

– Бандеровцы. Вы считаете, Бандера – это нормально? Как вы к фашизму относитесь?

– Отрицательно.

– Здорово. И вы считаете, там сейчас нет этого? Если люди не могут на крестный ход пойти? Отметить Крещение Руси так, как они хотят.

– Я был в Киеве и Львове осенью и не почувствовал бандеровцев на себе. В Киеве много людей в камуфляже, но я спокойно разговаривал по-русски и мог обсуждать политику.

– Вы как кто ездили? И от какой организации? Почему спрашиваю, потому что над нашими журналистами издеваются и выдворяют оттуда.

– Как журналист на семинар про футбольных фанатов. Надо мной никто не издевался.

– Я поддерживаю все, что делает президент во внешней и внутренней политике. Россию уважают, с ней считаются. Мы очень ценим свои ценности, особенно духовные, нравственные. Помним свою историю и бережно ее храним. Мы благодарны нашим ветеранам за мир, который мы обязаны сохранить и передать будущему поколению. И, конечно, спортивные достижения. Страна у нас очень большая, сразу всем хорошо стать не может, потому что было так все запущено в 90-х. Конечно, президенту нелегко.

– Не знаю, видели вы или нет это видео (сотрудники ИК-1 ФСИН по Яроcлавской области пытают заключенного – Sports.ru).

– А кто его предоставил?

– Оно в свободном доступе на ютубе. Изначально попало в распоряжение «Новой газеты». Если в двух словах, то человек голый лежит на столе, его держат за руки, за ноги. И бьют дубинками по голени и пяткам.

– Это кошмар... В Гуантанамо людей страшно пытают...

– В России таких тюрем сотни.

– А вы просто не владеете информацией про сотни тюрем Америки. И про то, что там творится. А когда афроамериканцев убивают на улицах Америки? Как это понять? Это не повсеместно? Когда они выходили на демонстрации в Фергюсоне.

– В Фергюсоне одного человека убили.

– Так смерть одного человека для вас – это нормально? Не одного убили, вот именно! А массово расстреливали. Детей в школах взрывают, убивают, стреляют в них. Это повсеместно в Америке.

– У нас, уверен, каждый день убивают не меньше, просто по одному.

– Вы знаете или уверены?

– Есть статистика. По уровню убийств на душу населения Россия выше Америки (10,8 убийства на 100 тысяч человек в год в России и 5,35 – в США – Sports.ru)... Как думаете, в 90-х такое было? Когда, как вы говорите, все оказалось запущено.

– В 90-х я тренировалась по восемь часов в день – уроки бы успеть сделать и выспаться. Но я очень хорошо помню, что творилось в стране. Знаете про талоны? И когда в магазинах нет ничего, кроме банок с морской капустой. В очередях стоишь и ждешь, выкинут что-нибудь на прилавок или нет. Поспрашивайте у родителей. Они вам расскажут, что большой редкостью было купить нормальный кусок мяса.
И я считаю, что мы вырулили. Сегодня в магазинах можно купить что угодно. Россия достаточно неплохо набирает темп по ряду направлений. Есть чем гордиться. Конечно, мы хотим еще лучше, и я уверена, что будет лучше. А мы поможем.

– Пока что 20 миллионов граждан живут на сумму менее 12 тысяч рублей. То есть за чертой бедности.

– Я знаю. В этом году повысили МРОТ. Пусть незначительно, но тем не менее.

– Еще раз – седьмая часть страны живет за чертой бедности. Это называется «набирает темп»?

– Все же в комплексе надо рассматривать. Как бюджет принимается? Выбираете приоритеты. Вот повышение МРОТ – уже шаг вперед.

– 20 миллионов бедных за 20 лет – это нормально? Не могли сделать 5 миллионов, 10?

– Думаю, сегодня у людей появилось больше возможностей зарабатывать деньги. Сегодня же реально выучиться и выбрать себе профессию, которая позволила бы тебе обеспечить такую жизнь и уровень, которых ты хочешь.

– То есть если они получают 10 тысяч рублей, значит, они так хотят жить?

– Иногда можно и так сказать...

– С 2000 года военные расходы России увеличились в 4 раза в долларовом эквиваленте. Получается, наш приоритет не социальная политика, а армия?

– А почему вы не говорите, во сколько раз увеличен военный бюджет Америки? И что они нагло подбираются к нашим границам?.. Вы слушали крайнее выступление Владимира Владимировича?

– Когда он показывал ракеты?

– Ну это здорово было. Я горжусь своей страной. Что у нас военная промышленность и наука продолжают изобретать такие вещи, которые нам с вами обеспечивают безопасность. Если вспомнить то выступление, то президент говорил, что приоритет – в том числе и социальная политика... Президент говорит, что не надо расслабляться. Надо идти вперед. Много чего нужно еще поправить. Жаль, что вы таких улучшений не замечаете.
Понятно, что кто-то выполняет поручения, кто-то – не очень. Для чего президент прямую линию проводит? Чтобы напрямую слушать народ. Мне очень понравилась в этот раз прямая линия, где министры и губернаторы тоже могли онлайн рассказать президенту, как они будут устранять указанную проблему. Это стимулирует всех работать на результат. А результат этой работы – улучшение качества жизни наших людей...
Вы постоянно ставите вопрос так, что я вижу, что вы ненавидите сегодняшнее руководство нашей страны и в целом работу государственной власти. У вас все плохо, вы не хотите видеть те улучшения, которые видны даже невооруженным глазом. Вы немного похожи на оппозиционера. В каком-нибудь митинге участвовали?

– В каком-нибудь – да. Но давайте все-таки про программу.

– Я бы сказала, что вы чересчур перегибаете. Думаю, многое сделано. Не только партией «Единая Россия», но и другими партиями. Я считаю, что мы сдвинулись очень серьезно от 90-х. Сравните 90-е и то, что есть сегодня. Однозначно сдвинулись вперед. Так категорически, как вы, я бы не стала говорить. Даже не позволила бы так говорить. Это неправильно...

– Читал, что когда вы входили в патриарший совет по культуре, на одном из выступлений сказали: «Существует план по уничтожению России. Здорово, что мы теперь знаем об этом. Закончилась Вторая мировая война, мне один человек сказал: «Мы с Россией воевать не будем, но отнимем у нее самое главное – духовно-нравственные ценности и патриотизм». Вы правда говорили такое?

– Не помню.
Но я очень озабочена проблемами молодежи. Знаете, почему существует «Юнармия»? Потому что мы хотим воспитать духовно-нравственно будущее России. Людей, которые любят свою семью, страну, друзей, которые занимаются спортом и имеют прекрасное разностороннее образование.
Революцию легко сделать, наверное. Сейчас мы это и наблюдаем в ряде стран. Но важнее дать возможность жить в мире, создавать семьи, рожать детей, радоваться их достижениям. И объяснять, что не дай бог война. Скорее я тогда об этом говорила.

– Жить в мире, говорить о нем, при этом штурмовать макет Рейхстага в парке «Патриот»?

– Я об этом не слышала.

– Это же делали 9 мая в рамках «Юнармии». А вы входите в состав ее учредителей.

– Я на 9 мая, наверное, в отпуске была.

– И даже не слышали, что Рейхстаг строили и штурмовали?

– Не слышала. Не знаю, правда.

– Если бы слышали, как бы отнеслись?

– Наверное, как-то бы отнеслась. Но я не слышала.

– Но это было. При этом вы говорите, что нужно пропагандировать не милитаризм, а пацифизм. Как это соотносится?

– Я не готова по той теме говорить.

– За последний год это самое громкое событие, которое сделала «Юнармия».

– Извините, но вы лучше спросите, сколько громких событий происходит каждый день в «Юнармии». Про летние лагеря, которые пользуются у ребят популярностью, все хотят туда попасть. Форумы, встречи, акции, которые направлены на мир, созидание. А как юнармейцы прошли ровным строем по Красной площади на параде Победы 9 мая? Для мальчишек и девчонок, которые участвовали в параде Победы, это чувство гордости и чести на всю жизнь.

– Но само движение – «Юнармия». Какой мир, если там слово «армия»?

– Я вам ответила, чем занимается «Юнармия».

– Под эгидой Минобороны.

– Это общественная организация. Минобороны просто оказывает движению всестороннюю поддержку. А назвать можно по-разному.

– Основная задача движения – воспитание патриотизма. И вы тоже много лет про него говорите: «Надо добавить патриотику, потому что патриотическое воспитание сегодня очевидно, мы нуждаемся в этом. Если мы не начнем с детей школьного возраста, то не взрастим ту молодежь, которую хотим видеть – патриотичную, духовно-нравственную, ответственную». Не кажется, что это не воспитывается? Патриотизм – это чувство гордости за страну при взгляде на современные и чистые больницы, ухоженные города и прямые дороги...

– Отчасти с вами не согласна. Есть вопросы к благоустройству ряда городов – да, эта проблема существует. Но если задаться целью, то вы в любой стране найдете разбитую плитку, пыльные тротуары в песке и многое чего еще. Не будет ни одного идеального города ни в одной стране мира. Не будет, но к этому надо стремиться. Я тоже хочу, чтобы все было классно, только надо делать для этого что-то. Государство и делает.

– Города в России не то что неидеальные. Они ужасно неустроенные.

– Именно патриотизм, воспитание, любовь и уважение мы с вами должны передать молодому поколению. В этом суть. А не в дороге и разбитой плитке. Их можно сделать.

– Так сделали бы – и на этом воспитывали.

– Я с вами не согласна. Вы считаете, что плитка важнее, чем душа и сердце? Если наши дети вырастут равнодушными к беде чужого человека, животного, то это мы будем с вами виноваты, что не привили любовь и созидание.
В воспитание надо вкладываться. Не только финансово. Создавать такие условия, как сегодня в «Юнармии». Чтобы у каждого ребенка была возможность на морском корабле покататься, по танку полазить, узнать правдивые исторические и географические события, сходить в поход и даже экспедицию на Северный полюс. Вот это «Юнармия».

– Вы спросили, ходил ли я на протестные акции. Как думаете: те люди, которые выходят на эти акции, могут быть патриотами?.. По мне, те люди, которые выходят, даже большие патриоты, чем в «Юнармии», чем те, кто много говорит о любви к родине, или депутаты. Потому что они выходят за то, чтобы Россия стала лучше.

– Уверена, что каждый житель нашей страны стремится улучшать жизнь. Вопрос – какими действиями и методами. Можно ходить на протестные митинги и получать из-за границы на это деньги, а можно работать и улучшать свои успехи, чтобы страна по результатам твоей работы вышла на лидирующие позиции по разным направлениям. У нас сегодня свобода слова, демократия – выражай свое мнение, только закон соблюдай.

– Получается, вы не против протестных акций?

– Не могу сказать, против или нет. Лишь бы закон не нарушали. И не подрывали безопасность страны. Я за безопасность и законность.

– А они подрывают этими акциями?

– Вы не цепляйтесь к словам. Каждый случай надо рассматривать отдельно.
Мы с вами разговариваем уже целый час, и до сих пор вы не задали мне ни одного вопроса про спорт. А ведь ваша аккредитация говорит о том, что вы работаете в интернет-издании со спортивным названием. У вас была уникальная возможность поговорить с двукратной олимпийской чемпионкой и расспросить ее о настоящем, будущем в спорте. Какие сегодня трудности или их нет вообще. Но стало понятно, что вас спорт не интересует ни в каком виде, а только жареное и совсем не спортивное. Вам не нравится все в нашей стране – начиная с руководства и заканчивая детским общественным движением.
Обернитесь. Старайтесь писать о хорошем, ведь делается очень многое. У нашей страны много успехов. И сегодня моя позиция такая: при руководстве Путина Россия стала вновь серьезным игроком на мировой арене. И как он, так и я никогда не позволю оскорблять и унижать нашу страну.

– Вы несколько раз уже повторили, что при Путине с Россией стали считаться. Как с ней не считались до него?

– Мое мнение – мне вообще очень жаль, что Союз распался. Наверное, время пришло. И после распада СССР в ряде вещей были сделаны ошибки. Это мое личное мнение. Пришлось серьезно заниматься ими, чтобы восстановить, что было потеряно за это время.

– А если конкретные примеры? Один-два примера неуважения к России из 90-х?

– Это тоже сейчас надо вспоминать и конкретно говорить об этом в отдельном интервью. Но, как вы знаете, у нас уже времени нет. У меня 15 минут идет совещание.


ОТСЮДА
avmalgin

R.I.P. Владимир Войнович



Заочно я познакомился с Войновичем в конце семидесятых, а очно в 1990-м.

Я учился в Польше в университете в годы, предшествовавшие "Солидарности". Там всё бурлило, было очень интересно. Два раза в год я ездил в Москву на каникулы и вёз с собой ящики хороших, изданных в СССР, книг. В Москве все они были дефицитом, а в Варшаве было два специализированных книжных магазина, где ими торговала "Международная книга". А самый-самый дефицит мне припрятывала продавщица под прилавком. Правда, книг Войновича там не продавалось.

Тем не менее я прочитал те две или три книжки, которые у него к тому времени вышли на Западе. По-русски. Всю эту литературу я обнаружил в шикарной библиотеке Польской академии наук, помещавшейся на одном из верхних этажей построенного Сталиным небоскреба в центре Варшавы. Я ходил туда как на работу. Два тома воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам, "Верный Руслан" Владимова, Василий Аксенов, Варлам Шаламов, Венечка Ерофеев, "Доктор Живаго" и, разумеется, "Чонкин" и "Иванькиада". Ничего более смешного, чем эти две книжки, я никогда не читал. Замечу, что их автор в те годы жил еще в Москве, его пока что не выслали и не лишили гражданства.

Но сначала выслали меня - в обратном направлении, то есть в Москву, накануне Олимпиады. Причин не объясняли, но гораздо позже я выяснил, что одним из поводов было "чтение антисоветской литературы". Про чтение этой литературы знал только один человек, мой коллега на журфаке, так что ломать голову долго не приходилось, кто именно настучал. Сейчас он тоже уже покойник, а сын его один из начальников на ВГТРК. Обойдемся без фамилий.

Потом я четыре года работал в "Литгазете", в литературном отделе, в окружении весьма сведущих людей, и вся история с исключением из Союза писателей и лишением гражданства Войновича, Аксенова, Владимова была еще свежа и обсуждалась в наших кабинетах детально. Наконец, и из "Литгазеты" меня попросили уволиться. Причем к этому моменту у меня скопилось некоторое количество текстов, которые напечатать нигде ну никак не удавалось. Хотя все они были о литературе.

Даже когда наступила перестройка, их не захотели главные редакторы ни "Огонька", ни "Московских новостей". Ни "Недели", куда я пришел после "Литгазеты". Одна статья была о порядках в Союзе писателей и вторая - о советском плагиаторе В.И.Лебедеве-Кумаче. Про Союз писателей я писал, осознанно подражая Войновичу, его памфлетам на эту тему, которые регулярно звучали на "Радио Свобода". Поэтому, когда кто-то из писателей-перестройщиков, отправляясь в Германию, сообщил, что намерен встретиться с Войновичем, я передал с ним обе рукописи. Просто, чтобы тот прочел.

Я никак не ожидал, что уже через пару дней у меня на кухне в Сокольниках зазвонит телефон и я услышу знакомый голос самого Войновича. А надо сказать, что в те годы звонить за границу вы могли только через телефонистку, предварительно заказав разговор, который, конечно же, слушали специальные люди, а вот из-за границы звонки почему-то шли нормально, через телефонный код Москвы. Войнович разговаривал очень осторожно. Оказывается, он читал мои публикации в газетах. С помощью каких-то иносказаний он спросил, не буду ли я возражать, если мои тексты прозвучат на "Свободе". Я ответил, что совершенно не буду возражать. Тогда он еще раз уточнил: понимаю ли я, что могут быть последствия? Может, не стоит объявлять фамилию автора? Я легкомысленно отмахнулся: за псевдонимом скрываться не собираюсь.

Надо сказать, что в тот момент "Свободу" еще глушили, КГБ никуда не делось, и открыто сотрудничать с вражеской радиостанцией в Москве решались не многие. Я помню только Юрия Митюнова и Дмитрия Волчека; Марк Дейч появился в эфире одновременно со мной; Виталий Портников, Михаил Соколов, Анатолий Стреляный пришли годом позже. Это так, для понимания ситуации.

Обе мои статьи прозвучали на "Свободе", каждая в шикарном 50-минутном воскресном формате, их прочитал Юлиан Панич, а режиссер Денис Пекарев мастерски снабдил музыкальным сопровождением. Это были почти что мини-спектакли (у меня, кстати, они записаны на пленку, может выложу как-нибудь). Войновичу очень понравилось и он за кулисами подтолкнул мою радио-карьеру. У меня появился редактор - Сережа Юрьенен, и я стал делать для него сюжеты почти еженедельно, для передачи "Поверх барьеров". Что мне очень понравилось: во-первых, я мог говорить все, что хотел, не оглядываясь на цензуру, а во-вторых, где-то откладывались совершенно фантастические для того времени гонорары. Правда, получить их можно было только лично, то есть за границей. Когда в 1990 году я баллотировался в Моссовет от Сокольников, во время общения с избирателями я обнаружил, что хотя я активно печатался в советских газетах, меня знали главным образом как человека, вещающего на волнах "Свободы". Потому что "Свободу" слушали все. Ее официально прекратили глушить 30 ноября 1988 года.

Не помню, до выборов или после, я поехал в Берлин к моему приятелю Бродовскому (нас вместе выслали из Польши в 1980 году) и там обнаружил, что в связи с объединением двух Германий и двух Берлинов, теоретически могу сесть в поезд и, не пересекая границ, приехать в Мюнхен за своими накопившимися на "Свободе" деньгами. Что и было сделано. Мы настолько не верили с провожавшим меня на вокзале художником Д.Врубелем в успешность авантюры, что жестко напились на Ostbahnhof с какими-то вокзальными бомжами. Тем не менее поезд благополучно довез меня в сидячем вагоне до Мюнхена, где на перроне уже встречали Савик Шустер и Сергей Юрьенен (гость из СССР на "Свободе" в тот момент еще был редкостью, но уже через год они повалили потоком).

Естественно, первое, что я сделал, - позвонил Войновичу. Он позвал к себе. Жили они с семьей за городом. Сначала я ехал на какой-то электричке с пересадкой, он встретил на платформе и дальше вез на машине. Разговаривали мы до глубокой ночи. Выяснилось, что Владимир Николаевич в юности проработал несколько лет на радио под началом моего тестя, он вспомнил даже его кличку, которой за спиной наградили его сотрудники (вместо "Марк Эммануилович" они называли его "Мрак Эммануилович"). Работая на радио, Войнович написал песню о космонавтах "Я верю, друзья, караваны ракет..." Песню процитировал Хрущев, встречая Гагарина, и Войновичу предложили вступить в Союз писателей. Мне очень понравилась жена Войновича Ирина Даниловна, яркий и умный человек. Потом, кстати, я не раз советовался с ней по разным вещам, далеким от литературы, и неизменно получал весьма толковые и тактичные советы. Кроме того, у Ирины Даниловны был безупречный литературный вкус и она обратила мое внимание на нескольких авторов, которых я потом печатал сначала в "Неделе", потом в "Столице". Поговорили еще об экранизациях Чонкина: одна готовилась на Западе, другая - в СССР (собирался снимать Э.Рязанов, но генералы встали на дыбы и проект не состоялся). Я рассказал им о случае, произошедшем за пару месяцев до того.

Дело было летом. Семья у меня сидела на даче, а я скучал в городе. Вдруг раздается звонок от одного моего однокурсника: не против ли я, если он подъедет со своей девушкой (переводчицей с "Мосфильма"). Я сказал, что не против, вышел купил водки у таксиста, а так как закуску в магазинах было купить невозможно (магазины были пусты), приволок с Рижского рынка две тяжелые авоськи с фруктами. Приехали они втроем: был еще с ними какой-то парень-иностранец, актер, к которому как раз эта переводчица была прикреплена и от которого не успела отделаться. Мне его лицо показалось смутно знакомым. "Том Халс" - сказал он, протягивая руку. Господи, да он же играл Моцарта в фильме Милоша Формана "Амадей"! Вот это сюрприз. Оказывается, он как раз снимался в Москве в фильме Андрона Кончаловского "Киномеханик Сталина" (к моменту проката фильм переименовали в "Ближний круг").

Мы замечательно провели несколько часов, пришлось выбегать за второй бутылкой, потом за третьей. Сразу же выяснилось, что Том страшно интересовался Чонкиным. У него при себе была книжка Войновича по-английски, уже довольно зачитанная, целые сцены он знал наизусть. Оказывается, перед отъездом в Москву Том встречался с Форманом, и Форман ему сообщил, что собирается снимать "Чонкина" и предложил ему главную роль.

Забегая вперед, скажу, что у голливудского продюсера Абрахама, купившего права на экранизацию, все-таки с Милошем Форманом что-то не срослось и фильм в конечном итоге поставил другой чешский режиссер Иржи Метцель, и Чонкина у него сыграл российский актер Назаров.

Так что поговорили о кино. Мне показалось, что Войнович не в восторге, что в СССР "Чонкина" будет ставить Рязанов. Он, по его мнению, был слишком легковесным режиссером.

Вскоре мы увиделись еще раз. Это произошло в Вашингтоне. Войнович получил грант от издательства для написания третьей, "американской" части "Чонкина". Издательство сняло ему на год просторную квартиру в районе Френдшип-Хайтс. Ирина Даниловна с дочерью остались в Германии, он жил один, мы с моей женой в его квартире обосновались на пару дней. В один из вечеров он отвез нас к Аксеновым, они были большие друзья, а я с Василием Аксеновым до того момента знаком не был. Аксеновы (особенно Майя) с жадностью расспрашивали меня о московской писательской жизни. Меня удивило то, что, несмотря на все преследования и лишение гражданства, московские квартиры у Аксенова и Войновича Советская власть не забрала. У Аксенова в доме на Котельнической и у Войновича на Аэропорте в их квартирах жили родственники. У Войновича там жил сын от первого брака, уже женатый, и когда Войнович вернулся в Москву, он оставил эту квартиру сыну, а Моссовет дал ему новую квартиру в Архангельском переулке. Увы, потом Владимир Николаевич пережил смерть и сына, и старшей дочери, и Ирины Даниловны. Сын Паша умер несколько месяцев назад.

Кстати, в Вашингтоне Войнович удивил меня тем, что показал на соседнюю жилую башню в этом самом Френдшип Хайтс и сказал, что вот в этом доме проживает его персонаж - кагэбэшник Сергей Сергеевич Иванько! Они случайно столкнулись в магазине. Тот самый Сергей Сергеевич Иванько, который претендовал на квартиру Войновича в писательском доме на "Аэропорте" (что стало основой сюжета "Иванькиады"). Мир тесен, так сказать. Я потом выяснил, что после того, как вышла скандальная "Иванькиада", Сергею Сергеевичу пришлось взять творческий псевдоним, и вышедшая в серии ЖЗЛ книга "Теодор Драйзер", хоть и подписана "Сергей Батурин", на самом деле написана Сергеем Иванько.

Вообще в Америке Войновича издавали много, переводили охотно. Широко известна история, описанная Довлатовым, как однажды он повел Войновича по его просьбе в копировальную мастерскую снять копии с нескольких документов. Работник мастерской вгляделся в Войновича и спросил: "Войнович?" Тот радостно толкнул Довлатова: "Видишь? Меня узнают!" Увы, оказалось, было сказано: "One of each?" ("Каждого по одному?"), на слух похоже на "Woynovich".

Войнович приехал в Москву в конце того же, 1990-го года. Формальным поводом была премьера фильма "Шапка", снятого режиссером Воиновым. Премьера была почему-то на "Горбушке", то есть в ДК им.Горбунова. В августе Горбачев издал указ, которым вернул советское гражданство многим уехавшим диссидентам, и Войнович приехал на премьеру "Шапки" по приглашению перестроечного Союза кинематографистов. В Москве мы, конечно, несколько раз увиделись, я печатал его в журнале "Столица", даже включил в редколлегию.

Когда умерла Ирина Даниловна, Войнович необъяснимо для многих вскоре женился на вдове брежневского пропагандиста-международника Томаса Колесниченко, корреспондента "Правды" в США. Она его и похоронит, потому что больше в России у него никого не осталось.

Сегодня целый день читаю у разных людей, что у Войновича был тяжелый характер. Я бы сформулировал это по-другому: он был упёртый. Несколько раз, публикуя его в "Неделе" и в "Столице", я пытался обратить его внимание на какие-то очевидные ляпы в его текстах. Он и слушать не хотел. А однажды, когда я все-таки что-то поправил, обиделся надолго, на несколько лет.

Многие вспоминают историю с Солженицыным. Дело в том, что когда Войнович приехал в эмиграцию, он рассчитывал первым делом объехать издательства и получить с них гонорары за все многочисленные издания его книг, которые там вышли. И если англоязычные издательства что-то выплатили, то с русскими оказалось всё не так просто. Юлили, врали, отводили глаза. Юрист, которому Войнович в свое время поручил какие-то гонорары аккумулировать у себя, тоже ушел в несознанку. Особенно хорошо нажился на Войновиче Никита Струве: его издательство YMCA-Press не только выпустило огромным тиражом "Чонкина", но и бойко торговало правами на переводы. Владимир Николаевич сгоряча заявил Струве, что подаст на него в суд. Дальнейшее приведем со слов самого Войновича:

"...И вдруг звонит мне в Германию Юрий Штейн. Который считается родственником Солженицына, поскольку его жена Вероника Туркина приходится бывшей жене Солженицына Наталье Решетовской двоюродной сестрой.
- Слушай, я тут был у Исаича в Вермонте, а к нему как раз приехал Струве и жаловался на тебя, что ты собираешься подать на него в суд. Так вот Исаич просил меня передать тебе его мнение. Он мне его продиктовал и хочет, чтобы ты его записал. У тебя карандаш и бумага есть? Записывай.
Я сказал: "записываю", хотя делать этого не собирался. О чем потом пожалел. Все-таки документ следовало бы сохранить в подлинном виде. Но я не записал и воспроизвожу по памяти. Послание никакого обращения не содержало. Ни имени-отчества, ни просто имени и уж, конечно, принятого эпитета вроде "дорогой" или "уважаемый", а начиналось прямо со слова "стыдно". "Стыдно русскому писателю судиться с издателем из-за гонораров". И что-то еще в этом духе, кратко, грубо и выразительно...
- А у тебя есть бумага и карандаш? - спросил я вкрадчиво Штейна.
- Есть! - отозвался он по-военному.
- Тогда запиши мой ответ. Приготовился?
- Приготовился.
- Пиши...
Мой ответ был тоже кратким и очень невежливым. Меня потом некоторые люди спрашивали, как же это я посмел? А вот так и посмел.


Если не ошибаюсь, ответ Войновича Солженицыну был таким: "Иди на хуй!" Если я в каком-то слове тут ошибся, литературоведы меня поправят.

Потом вышла книга В.Войновича "Москва 2042" и все, конечно, узнали в Сим Симыче Карнавалове Солженицына. В диссидентских кругах, еще вчера вполне дружественных, на Войновича обрушился просто вал критики. Даже такие умные люди, как мать и дочь Чуковские, обвинили его в том, что он написал "Москву 2042" специально, чтобы отомстить за "Стыдно русскому писателю..."

Ситуация, кстати, мне очень знакомая. Когда вышла моя книжка "Советник президента", в либеральных изданиях (они тогда еще существовали) стали появляться публикации, где сообщалось, что единственная причина, по которой я взялся за перо, были какие-то материальные разногласия с изображенным в книге писателем Приставкиным.

Сейчас, по прошествии лет, мы видим, насколько прозорлив оказался Войнович, описывая в своей антиутопии российское общество будущего. И "отец Звездоний" - это же вылитый патриарх Кирилл, просто до мельчайших деталей сходство. А правитель России, участник Августовской революции, герой Бурят-Монгольской войны, Гениалиссимус, бывший генерал КГБ, свободно говорящий по-немецки, - Лешка Букашев! Понятно, кто это?

Войновичу вдогонку даже пришлось целую книгу писать, объясняя свое отношение к Солженицыну и что нельзя искать у персонажа литературного произведения стопроцентный прототип. Кстати, в этой книге он пишет, что американская организация "Интернейшнл Литерари Сентер", созданная специально для закупки и распространения книг, запрещенных в Советском Союзе, отказалась распространять "Москву 2042", потому что в ней - пародия на Солженицына. Однако я был в Нью-Йорке на складе этого "Интернейшнл Литерари Сентер", и мне "Москву 2042" собственноручно выдала работавшая там жена упомянутого выше Юрия Штейна. Издательство "Ардис".

Осмелюсь утверждать, что принципиальность у Войновича развилась после того, как на него наехала Советская власть. Он был до мозга костей шестидесятником, а значит при всем стремлении к свободе, справедливости, правде - допускал свое существование внутри системы и по правилам системы. Первые повести Войновича, как и Аксенова, - бодрый соцреализм. "Возьмемся за руки друзья..." А в 1972 году Войнович издал в серии "Пламенные революционеры" роман о Вере Фигнер, террористке, участнице двух покушений на Александра II. Она там у него весьма положительный персонаж. При этом "Чонкин" уже был написан, что характерно.

Советская власть сама своими руками лепила антисоветчиков. Чем больше она наезжала на писателей, художников, театральных деятелей, тем более они ее ненавидели. Лучшие публицистические страницы Войновича написаны как ответ на очередную обиду, нанесенную ему Советской властью. При этом обида наносилась грубо и неталантливо, а ответ всякий раз был талантлив и сокрушителен.

В 1987 году Владимир Войнович опубликовал эссе "Борьба лысых и волосатых", в котором установил закономерность в смене правителей в СССР: лысый Ленин - волосатый Сталин - лысый Хрущев - волосатый Брежнев - лысый Андропов - волосатый Черненко - лысый Горбачев". Жизнь сама продолжила эту закономерность, как будто Войнович открыл некий важный закон исторического развития: "Волосатый Ельцин - лысый Путин - волосатый Медведев - лысый Путин..." А вот что там дальше будет, Владимиру Николаевичу уже не суждено узнать.

Текст доступен по лицензии CC BY-SA 4.0